Глава 1.

Солнце над Либерфинисом всходило лениво, словно нехотя разлепляя веки после долгого сна. Первые лучи ударили в шпили Старого Дворца, заставив их вспыхнуть жидким золотом, а затем медленно потекли вниз, к городу, пробуждая его от ночной дремоты. Где-то на колокольне Святого Мартина ударил колокол — низкий, протяжный гул прокатился над черепичными крышами, вспугнув стаю сизых голубей.

Лололошка стоял на крепостной стене Восточного Гарнизона, опершись локтями о шершавый, нагретый утренним солнцем камень, и смотрел, как город просыпается.

Он любил это время суток. Час, когда караулы еще не сменились окончательно, когда ночная стража, зевая и кутаясь в плащи, бредет в казармы, а дневная только-только разбирает оружие. Час, когда можно было побыть одному, не отвечая на вопросы и не ловя на себе любопытные, иногда настороженные взгляды.

Снизу, с плаца, доносились размеренные удары — это сержант Торвальд, здоровенный полуголубь с крыльями цвета ржавчины, гонял новобранцев. «Левая! Левая! Выше колено, салага! Что ты мне тут, как подбитая курица скачешь?!» Лололошка усмехнулся, поправил голубой клетчатый шарф, сбившийся набок, и потер переносицу под темными очками. Торвальд был, пожалуй, единственным в гарнизоне, кто мог назвать новобранца курицей и не получить за это косой взгляд. Полуголубь-сержант обладал удивительным даром: его грубость была настолько искренней и неизбирательной, что на нее никто не обижался. Он орал на всех — на людей, на полуголубей, на лошадей и, по слухам, однажды на самого королевского советника, когда тот, по мнению Торвальда, недостаточно быстро убрался с плаца.

Воспоминание о советнике заставило улыбку Лололошки чуть померкнуть. Кретчи. Та самая, с пепельными крыльями и голосом, от которого почему-то хотелось проверить, на месте ли кошелек.

Он встречал ее пару раз, когда их роту выставляли для парада по случаю какого-то праздника. Она стояла рядом с королем — прямая, как древко знамени, с выражением лица, которое Лололошка про себя назвал «я-слишком-хороша-для-этого-мира». Их взгляды пересеклись буквально на секунду, и Лололошка, повидавший на своем веку мироходцев, магов, королей и чудовищ, вдруг ощутил смутное, липкое беспокойство. Так бывает, когда идешь по темному переулку и краем глаза замечаешь тень, которая двинулась не в ту сторону.

— Ло! Эй, Ло, ты там уснул, что ли?!

Голос снизу вырвал его из размышлений.

Он глянул вниз. Там, задрав голову и щурясь от солнца, стоял Грейн. Рыжие волосы парня, как всегда, торчали во все стороны, веснушчатое лицо раскраснелось — видимо, его тоже погоняли на плацу. На скуле у него красовался здоровенный синяк, из-за которого левый глаз слегка заплыл.

— Слезай, герой! Завтрак проспишь, а потом будешь ныть, что живот к спине прирос!

Лололошка махнул ему рукой — мол, иду уже — и в последний раз окинул город взглядом. В утреннем свете Либерфинис казался почти идиллическим. Белые башни, увитые плющом, узкие улочки, мощеные серым камнем, яркие пятна цветочных рынков на площадях. И крылья. Повсюду крылья. Вот пролетела почтовая служба — тройка полуголубей в синих форменных жилетах, слаженно взмахивая крыльями, пронеслась над крышами. Вот на балконе пекарни «У толстой булочки» сидит, свесив ноги, молодой парень с перьями стального цвета и лениво обмахивается крылом, пока его напарник-человек выкладывает на витрину горячий хлеб. Вот женщина-полуголубь с корзиной белья, не глядя, переступает через лужу, чуть приподнявшись на своих розовых птичьих лапах.

Мирное соседство. Идиллия.

Лололошка знал цену таким идиллиям.

Он спустился по каменной лестнице, на ходу затягивая ремни легкого доспеха, который ему выдали. Стандартная армейская кираса из дубленой кожи с металлическими пластинами на плечах — защита так себе, но для караульной службы сгодится. Поверх доспеха он, конечно же, намотал свой шарф. Сержант Торвальд, увидев это в первый раз, хотел было рявкнуть про «неуставное тряпье», но почему-то передумал. Может, почуял, что этот странный новобранец без него не может. А может, просто не захотел связываться.

Грейн ждал его у дверей казармы, переминаясь с ноги на ногу. Вблизи синяк выглядел еще хуже.

— Это что? — Лололошка кивнул на его скулу, и в голосе его не было насмешки. Только спокойный, требовательный вопрос.

Грейн дернул плечом, отводя глаза.

— Да так… Споткнулся.

— Грейн.

— Что «Грейн»? Я серьезно, споткнулся! Там эта, ступенька у «Ржавой подковы»… скользкая.

— И ступенька, значит, была с кулаком? И целилась тебе в глаз?

Грейн помялся, вздохнул и сдался.

— Ладно. Не ступенька. Птички, — он выделил это слово с какой-то горькой интонацией, которой Лололошка раньше у него не слышал. — Ну, полуголуби то есть. Трое. Я вчера вечером в таверну зашел, в «Якорь», ну, ту, что у Восточных ворот. А они там уже сидели, тепленькие. И давай цепляться. Мол, чего это я, человек, в «их» заведение приперся. Мол, мне место в людском квартале.

Лололошка молча слушал, скрестив руки на груди. Его темные очки поблескивали в утреннем свете, и выражения глаз за ними видно не было.

— Я им говорю: парни, я ж просто пива выпить, я не ищу проблем. А один, знаешь, такой весь из себя с белыми перьями на висках, говорит: «Твое пиво, земляной, в луже за конюшней». И смеется. Ну, я не сдержался. Сказал ему, куда он может свои перья засунуть. В общем… слово за слово, меня выкинули из таверны. Буквально. Через окно.

— Ясно, — коротко сказал Лололошка.

— И это… Ло, это не первый раз. Уже которую неделю будто с цепи сорвались. Раньше-то тихо было, ну, косятся, бывало, но чтоб бить? А теперь — что ни день, то драка. Ребята говорят, в Нижнем городе вообще человека избили до полусмерти. Просто за то, что он на полуголубку посмотрел «не так». А в Жестяном переулке лавку сожгли, там человек держал скобяную торговлю. Сожгли и на стене написали… ну, сам понимаешь, что.

Лололошка потер подбородок. Слухи о волнениях в городе ходили уже давно, но одно дело — слухи, и совсем другое — когда твой друг приходит с синяком.

— А стража?

Грейн горько усмехнулся.

— А что стража? Стража у нас теперь на две трети из полуголубей. Приходит такой, перышки начищены, смотрит на тебя сверху вниз и говорит: «Ну, вы же сами разобрались, чего жаловаться?» И улыбается. Знаешь, так… по-птичьи. Будто ты не человек, а мусор под ногами.

Лололошка медленно кивнул. Он знал этот взгляд. Не здесь, не в этом мире — но он видел его раньше. В других местах, в других обличьях. Взгляд существа, которое считает себя выше просто по праву рождения. Такой взгляд не лечится законами. Такой взгляд лечится временем — или силой.

— Расскажешь за завтраком, — сказал он, кладя руку Грейну на плечо. — А заодно опишешь того, с белыми перьями. Подробно.

Грейн поднял на него глаза, в которых мелькнуло что-то вроде надежды, смешанной со страхом.

— Ло, может, не надо? Я ж не жаловаться. Я просто так… рассказал.

— Надо, — коротко ответил Лололошка. — Не тебе — так следующему. Или через неделю уже не в окно полетит, а в больницу.

Они зашли в казарменную столовую. Длинный зал с низким сводчатым потолком, пропитанный запахом каши и дешевого пива. За грубо сколоченными столами уже сидели солдаты — люди и полуголуби вперемешку. Где-то смеялись, где-то вяло переругивались из-за добавки. Лололошка взял свою миску и сел на свободное место, кивнув знакомым.

Он ел молча, время от времени поглядывая на Грейна, который что-то тихо рассказывал соседям, показывая на свой синяк. Соседи хмурились, качали головами.

Нужно будет сходить к королю.

Эта мысль зрела у Лололошки в голове уже несколько дней. Он не был политиком. Он не был стратегом. Он был просто мироходцем, который видел много миров и знал одно простое правило: если где-то пахнет гнилью, надо идти прямо к источнику. Король Виант слыл справедливым. Что ж, проверим.

Но сначала — тренировка. Потом — караул. А вечером…

Вечером он пойдет во дворец.

---

Кретчи стояла у окна в своей башне, заложив руки за спину, и смотрела на город. Ее кабинет располагался на самом верху Западной башни — просторное, идеально круглое помещение, где не было углов, за которые мог бы зацепиться взгляд. Стены были сплошь увешаны гобеленами с изображениями славных битв, в которых полуголуби побеждали каких-то врагов. Враги на гобеленах были неизменно мелкими, сутулыми и напоминали людей. Кретчи нравилась эта деталь.

— Они снова подрались, — произнесла она, не оборачиваясь.

В комнате, кроме нее, находился еще один человек — точнее, полуголубь. Молодой, с маслянистыми черными волосами и маленькими, бегающими глазками. Его звали Орион, и он занимал должность, которой не существовало официально: «личный осведомитель советницы». В узких кругах его называли просто — Ухо.

— Да, госпожа. В «Якоре». Трое на одного. Человек по имени Грейн Фостер, состоит в Восточном гарнизоне.

— Мне плевать, как зовут человека, — перебила Кретчи. — Мне важно, как отреагировали.

Орион замялся.

— Собственно… никак. Стража не вмешивалась. Гарнизонные, говорят, повозмущались за завтраком, но не более.

— Плохо, — Кретчи наконец повернулась. Ее серо-голубые глаза холодно блеснули. — Если они не возмущаются громко, значит, еще не созрели. Мне нужно, чтобы люди начали бояться. А полуголуби — чувствовать свое превосходство. Тогда любой инцидент, любой слух ляжет на благодатную почву.

Она прошлась по комнате, шурша полупрозрачным фиолетовым одеянием. Ее коготки на кончиках пальцев тихо цокали по древку посоха, который она прихватила со стола.

— Этот король, — она произнесла слово «король» с оттенком, в котором смешивались досада и презрение, — упорно не желает видеть реальности. Он думает, что если подписать бумажку «все равны», все тут же станут братьями. Идиотизм. Чистой воды идиотизм.

Орион предусмотрительно промолчал. Он знал: когда советница говорит о короле, лучше вообще не дышать.

— Мы проигрываем время, — продолжала Кретчи. — Каждый день, пока этот белокрылый идеалист сидит на троне, Либерфинис все больше превращается в проходной двор. Еще немного, и люди заполонят все. Совет, армию… представь, Орион, армию, в которой командуют бескрылые. Смешно. И отвратительно.

Она остановилась у стола, взяла изящную фарфоровую чашку с остывшим чаем, сделала глоток и поморщилась.

— Что там с новобранцем, о котором мне докладывали?

Орион оживился. Это была тема, в которой он чувствовал себя уверенно.

— Да, госпожа. Тот самый, из Восточного гарнизона. Странный тип. Высокий, носит шарф даже в строю. И темные очки. Имя — Лололошка, но солдаты называют его Ло. Появился в городе около трех месяцев назад. Откуда — неизвестно. Говорит мало, но его слушают.

— Почему? — резко спросила Кретчи.

— Не могу знать, госпожа. Но… есть в нем что-то. Харизма, что ли. Он не лезет в командиры, не требует внимания. Но когда говорит — замолкают все.

Кретчи поджала губы.

— Мне не нужны в гарнизонах харизматичные люди. Мне нужны послушные. Запомни это имя, Орион. И глаз с него не спускай.

— Будет исполнено.

— А теперь иди. И пусть сегодня вечером в Нижнем городе случится что-нибудь… громкое.

Орион поклонился и исчез за дверью, оставив Кретчи в одиночестве.

Она подошла к окну. Внизу кипела утренняя жизнь: спешили торговцы, пролетали почтовые курьеры, мальчишка-человек бежал с корзиной свежих булок, чудом уворачиваясь от прохожих. Кретчи смотрела на эту суету с выражением брезгливого любопытства, как энтомолог смотрит на возню муравьев.

— Ничего, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала почти интимная нежность. — Еще немного, и вы все узнаете свое место.

---

Вечер опустился на Либерфинис быстро, как это бывает в начале осени. Небо из золотого стало алым, потом лиловым и, наконец, густо-синим. Зажглись масляные фонари вдоль главных улиц. Город задышал по-другому — дневная рабочая суета сменилась вечерней, более вольной, пахнущей жареным мясом, элем и духами.

Лололошка шел к дворцу.

Он миновал Восточные ворота, прошел через Рыночную площадь, где торговцы уже сворачивали лотки, перекинулся парой слов со знакомым кузнецом — пожилым полуголубем по имени Готфрид, у которого была человеческая жена и трое детей. Готфрид был из тех, кто искренне верил в идею короля, и его лавка была одним из немногих мест, где люди и полуголуби работали на равных. Лололошка иногда заходил к нему — просто чтобы напомнить себе, что не все в этом мире прогнило.

Дворец высился впереди — огромный, белый, с ажурными башнями, похожими на кружево. Главные ворота охраняли четверо стражников. Двое людей, двое полуголубей. Как и положено по новому указу.

— К королю, — сказал Лололошка, подходя к старшему караула. — По срочному делу.

Стражник — рослый мужчина с капитанскими нашивками — смерил его взглядом.

— Время приема — с полудня до трех. Приходите завтра, солдат.

— Это не может ждать до завтра.

— У всех не может ждать до завтра, — стражник вздохнул. — Но порядок есть порядок.

Лололошка помолчал, обдумывая ситуацию. Прорываться силой? Глупо. Врать, что он от советницы? Еще глупее.

— Тогда передайте королю сообщение, — сказал он спокойно. — Меня зовут Лололошка. Я служу в Восточном гарнизоне, третья рота. Скажите, что я пришел рассказать ему о том, что происходит в городе. О том, чего он не слышит от советников. Если он захочет меня принять — я приду. В любое время дня и ночи.

Он развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа.

Стражник посмотрел ему вслед, хмыкнул и что-то записал на клочке бумаги.

Лололошка не знал, что эта бумажка через два часа окажется на столе у Кретчи. И не знал, что его имя уже перестало быть просто именем в списке личного состава. Теперь это была потенциальная угроза.

А угрозы Кретчи устраняла. Красиво и со вкусом.

---

Ночь опустилась на Либерфинис. В своих покоях король Виант, облаченный в простой домашний халат, сидел в кресле у камина и читал трактат о музыкальной гармонии, время от времени отпивая из чашки свой любимый чай из лавки «У старого Тима». Завтра у него был запланирован прием, на котором он собирался разобрать несколько жалоб. Может быть, даже встретиться с тем странным солдатом, о котором доложил начальник караула.

Он не знал, что завтрашний день изменит все.

В Западной башне Кретчи, сидя перед зеркалом, расчесывала свои темно-синие волосы, аккуратно обходя пальцами белую прядь на челке. Ее отражение смотрело на нее с холодной, довольной улыбкой. Все шло по плану.

А в казарме Восточного гарнизона Лололошка, лежа на жесткой койке, смотрел в потолок и думал о том, что этот мир чем-то похож на десятки других миров, которые он видел. Везде одно и то же. Везде кто-то считает себя выше. Везде кто-то пытается это исправить. И почти всегда — почти — все заканчивается кровью.

Он надеялся, что здесь будет иначе. Но его чутье мироходца говорило обратное.

Засыпая, он услышал далекий крик. Кажется, в Нижнем городе снова что-то горело.

---

Так начиналась эта история.

История о мире, который хотел равенства, но боялся его. О короле, который верил в добро, но не замечал зла у себя за спиной. О советнице, которая ненавидела так сильно, что эта ненависть стала ее единственной верой. И о мироходце, который просто хотел, чтобы его друзей не били в темных переулках.

Но, как это часто бывает, из малого вырастает великое. Из искры разгорается пожар. А из слов, сказанных шепотом в казарме, рождается судьба целого королевства.

Глава 2.

Утреннее солнце заливало Тронный зал сквозь высокие витражные окна, раскрашивая мраморный пол разноцветными пятнами — алыми, синими, изумрудными. В воздухе пахло воском от сотен свечей и едва уловимо — лавандовой водой, которой слуги протирали каменные перила.

Король Виант сидел на троне, поджав под себя одну ногу в совершенно нецарственной позе. Его огромные белоснежные крылья были расслабленно опущены, кончики маховых перьев касались пола. Один из пажей, молоденький полуголубь с серыми перышками за ушами, тихо кашлянул, намекая на осанку, но Виант лишь отмахнулся.

— Оставь, Тилли, — пробормотал он, вглядываясь в свиток с расписанием приёмов. — Если бы мои подданные хотели видеть статую, они бы пошли в музей.

Тилли вздохнул. Он служил при дворе третий год и уже понял: спорить с королём о протоколе так же бесполезно, как учить рыбу летать. И так же увлекательно.

— Ваше Величество, первый проситель — гильдия красильщиков. Они жалуются на новый налог на индиго.

— Чудесно! — Виант просиял так, будто речь шла о премьере оперы. — Зови. И вели принести ещё чаю. У Старого Тима, если можно. Или нет, постой… Кретчи говорила, что это расточительство — гонять слуг через весь город за моей прихотью. Ладно, давай местный. Дворцовый. То пойло, что подавали вчера.

— То пойло, Ваше Величество, как раз от Старого Тима и было, — деликатно заметил Тилли.

— А. — Виант моргнул. — Ну тогда неси. И печенья. И зови красильщиков. И… Тилли?

— Да, Ваше Величество?

— Ты хороший мальчик. Я тебе потом на лютне сыграю.

Тилли побледнел, но промолчал.

---

Кретчи наблюдала за этой сценой из боковой галереи, скрытая за тяжёлой портьерой. Её тонкие пальцы с коготками на кончиках нервно постукивали по древку посоха. Она видела, как король смеётся над какой-то шуткой красильщика, как хлопает его по плечу, как обещает лично разобраться с налогом.

Идиот.

Нет, она не злилась. Она была выше этого. Но глубоко внутри, там, куда она сама боялась заглядывать, что-то скручивалось в тугой узел при виде этой простоты. Этот человек — полуголубь, чистокровный, с белоснежными крыльями, потомок древней династии — ведёт себя как трактирщик на ярмарке. Он не понимает величия. Он не чувствует ответственности перед кровью.

Она поправила прядь волос — чёрный шёлк с единственной белой прядью, спадающей на лоб, — и вышла из-за портьеры.

— Мой король.

Виант обернулся, и его лицо осветилось тёплой, почти отеческой улыбкой.

— Кретчи! А я как раз собирался за тобой посылать. Слушай, эти красильщики — чудесные люди! Они принесли мне образец нового оттенка. Смотри. — Он помахал лоскутом ткани насыщенного синего цвета. — Называется «грозовая полночь». Правда, поэтично? Ты же любишь поэзию.

Кретчи подошла ближе. Её длинное одеяние струилось за ней, как туман. На публике она всегда двигалась плавно, говорила мягко — полная противоположность тому, что творилось у неё в голове.

— Прекрасный оттенок, — произнесла она, беря лоскут кончиками пальцев. — Настоящий королевский цвет. Жаль, что его открыли люди.

Виант нахмурился.

— Кретчи…

— Я шучу, мой король. — Она улыбнулась, и улыбка была как дорогой фарфор — красивая и чуть-чуть треснутая. — Вы же знаете, я ценю вклад всех подданных. Независимо от наличия крыльев.

Она солгала так гладко, что сама почти поверила.

— Кстати, — добавила она, понижая голос. — Там, в приёмной, ещё несколько просителей. Но среди них есть один… необычный. Солдат из Восточного гарнизона. Пришёл без записи. Говорит, дело срочное.

Виант удивлённо поднял бровь.

— Солдат? Прямо из гарнизона? Что ж, пусть заходит. Я же говорил: любой может обратиться к королю. В любое время.

— Именно поэтому я и не велела его прогонять, — Кретчи склонила голову. — Хотя некоторые советовали.

Она не уточнила, что «некоторые» — это она сама, спорящая со своим отражением в зеркале. И что солдата она велела пропустить вовсе не из уважения к закону, а из чистого любопытства. Она хотела посмотреть на того, о ком вчера докладывал Орион.

— Ну так зови! — Виант хлопнул в ладоши. — И чаю мне. Окончательно. Со льдом. Нет, горячего. Нет, всё-таки со льдом — жарко сегодня. Кретчи, тебе принести?

— Я не пью чай из людских лавок, — ответила она.

И это была чистая правда.

---

Лололошка ждал в приёмной уже битый час.

Он успел выучить трещины на потолке (двенадцать крупных и штук тридцать мелких), пересчитать плитки на полу (сто сорок семь, если не считать ту, что наполовину скрыта ковром) и трижды отказаться от предложения придворного лекаря осмотреть его шрамы. Лекарь был настойчив.

— У вас интереснейшая коллоидная ткань на предплечье! — восклицал он, пытаясь закатать рукав Лололошкиного худи. — Я пишу трактат о боевых ранениях, мне необходим образец!

— Я вам не образец, — в третий раз повторил Лололошка, отодвигаясь. — И это не боевое. Это я в детстве с дерева упал.

— С какого дерева?! — лекарь аж подпрыгнул. — У вас там три разных типа рубцевания! Вы падали с трёх деревьев одновременно?!

— С очень ветвистого, — буркнул Лололошка и отвернулся.

Лекарь обиженно засопел, но отстал. Впрочем, ненадолго — через минуту он уже косился на шрам, видневшийся из-под ворота шарфа.

К счастью, в этот момент двери в Тронный зал распахнулись, и Тилли торжественно объявил:

— Король примет следующего просителя! Солдат Лололошка из Восточного гарнизона, третья рота!

— Ну наконец-то, — пробормотал Лололошка, вставая.

Он поправил шарф, одёрнул доспех и направился к дверям. Лекарь проводил его тоскливым взглядом исследователя, у которого увели редкий экспонат.

---

Тронный зал поражал воображение. Лололошка, повидавший на своём веку дворцы, храмы и космические станции, всё же на секунду замер на пороге. Дело было не в роскоши — роскошь он видал и побогаче. Дело было в… гармонии. Архитектор, строивший этот зал, явно понимал толк в пропорциях. Своды уходили вверх, подхватывая взгляд и увлекая его к росписям на потолке, где среди облаков парили крылатые фигуры. Колонны из белого мрамора чередовались с витражными окнами, и свет, проходя сквозь цветное стекло, делал воздух почти осязаемым — густым, тёплым, золотисто-синим.

— Подойди! — раздался голос с трона. Голос был неожиданно… добрый. Не грозный, не царственный, а какой-то по-домашнему приветливый. Как будто дядюшка зовёт племянника к столу.

Лололошка прошёл через зал, чувствуя, как его шаги отдаются эхом от мраморных плит. Остановился в десяти шагах от трона и, помедлив секунду, опустился на одно колено. Не потому, что требовал этикет — просто чувствовал: этот конкретный король заслуживает уважения.

— Ваше Величество.

— Ой, да брось ты! — Виант замахал рукой. — Встань, встань. У меня от этих церемоний колени болят, а я даже не стою на них. Как тебя зовут? Лололошка? Интересное имя. Иностранное?

— Можно сказать и так, — Лололошка поднялся. — Я путешественник.

— Путешественник в армии? — Виант подался вперёд, и в его глазах заплясали искорки живого любопытства. — Это ты удачно зашёл. Я обожаю слушать истории о дальних странах. Ты, наверное, такое видал, что нам и не снилось?

— Видал, — коротко ответил Лололошка. — Но я пришёл не за этим.

— Да, да, мне доложили. Срочное дело. — Виант стал серьёзным, но серьёзность давалась ему с видимым трудом — как человеку, который привык улыбаться. — Говори. Я слушаю.

Лололошка набрал в грудь воздуха.

— В городе неспокойно, Ваше Величество. Полуголуби нападают на людей. И это не единичные случаи. Избивают в тавернах, жгут лавки, пишут угрозы на стенах. Стража бездействует — потому что сама состоит из полуголубей. Мои товарищи по гарнизону боятся выходить в город по одному.

Он говорил спокойно, но в голосе звенела с трудом сдерживаемая злость.

Виант слушал. Улыбка медленно сползала с его лица, как краска с намокшей стены.

— Подожди, — произнёс он. — Я понимаю, что бывают… стычки. Напряжение между расами — это неизбежно. Мы работаем над этим. Но то, что ты описываешь, звучит как…

— Как организованная травля, — закончил Лололошка. — Потому что это она и есть.

В зале повисла тишина. Тилли, стоявший у дверей, затаил дыхание.

— У тебя есть доказательства? — спросил Виант. В его голосе больше не было ни капли легкомыслия.

— У меня есть синяк на лице моего друга, — ответил Лололошка. — Его зовут Грейн. Вчера трое полуголубей выкинули его через окно таверны только за то, что он человек. Он не единственный. Таких десятки. Может быть, сотни. И если вы не видите этого, Ваше Величество, значит, кто-то очень старается, чтобы вы не видели.

— Ты обвиняешь кого-то конкретно? — раздался мягкий, обволакивающий голос.

Лололошка повернул голову. Из-за колонны выступила Кретчи. Она стояла, опираясь на посох, и смотрела на него с выражением вежливого, чуть печального интереса. Её серые с голубизной глаза напоминали зимнее небо — красивое и ледяное.

— Я никого не обвиняю, — сказал Лололошка, глядя ей прямо в глаза. — Я сообщаю факты. А выводы пусть делает король.

Кретчи едва заметно улыбнулась. Она оценила ответ.

— Мой король, — произнесла она, переводя взгляд на Вианта. — Я уверена, что наш гость говорит правду — по крайней мере, ту правду, которую он видит. Но, возможно, его взгляд несколько… ограничен? Солдаты часто воспринимают мир в чёрно-белых тонах. Конфликт в таверне, о котором он упоминает, — я слышала об этом инциденте. Обе стороны были пьяны. Обе стороны оскорбляли друг друга. Это не погром. Это драка. Неприятно, но не более того.

— Там было трое на одного, — возразил Лололошка.

— И это, безусловно, недостойное поведение, — Кретчи кивнула. — Я распоряжусь, чтобы виновных нашли и наказали. Но делать из этого вывод о системной травле, да ещё и обвинять во всём стражу… — она развела руками, и её крылья чуть приподнялись, обозначая жест сожаления. — Это, согласитесь, перебор.

Лололошка стиснул зубы. Она говорила гладко, логично, и в её словах не было ни капли яда — но именно эта гладкость бесила его больше всего. Как будто правда, которую он знал, была грязным комком земли, а она заворачивала её в шёлк и подавала на серебряном блюде.

— Я не прошу верить мне на слово, — сказал он, снова обращаясь к Вианту. — Я прошу посмотреть самому. Пройдите по Нижнему городу. Не с эскортом, не с советниками. Просто пройдите. И вы увидите то, о чём я говорю.

Виант долго молчал. Потом встал с трона — и оказался неожиданно высоким. Его белоснежные крылья расправились, ловя свет витражей.

— Я услышал тебя, — произнёс он. — И я обещаю: я разберусь. Не потому, что ты меня убедил. А потому, что если есть хотя бы один шанс, что ты прав, — я обязан это проверить. Иначе какой я король?

Он спустился с возвышения и подошёл к Лололошке. Положил руку ему на плечо.

— Спасибо, что пришёл. Ты смелый человек. Я это ценю.

И столько было в этом жесте отцовской теплоты, что Лололошка на мгновение растерялся. Он ожидал чего угодно — равнодушия, бюрократической отписки, вежливого «мы разберёмся, идите». Но не этого.

— Я… — он запнулся. — Спасибо, Ваше Величество.

— Виант. Просто Виант. Я же говорил.

Лололошка невольно улыбнулся.

— Я запомню.

— Вот и славно! — Виант хлопнул его по плечу и повернулся к Тилли. — Следующего просителя! И чаю! Я всё ещё хочу чаю! Со льдом! Определённо со льдом!

---

Кретчи дождалась, пока двери за Лололошкой закроются, и лишь тогда позволила своему лицу дрогнуть. Уголок её губ опустился вниз. На секунду — всего на секунду — сквозь фарфоровую маску проглянуло что-то тёмное, голодное, злое.

Этот солдат посмел прийти во дворец и говорить с королём через её голову.

Этот бескрылый, шрамоватый, шарфоголовый наглец стоял в Тронном зале и обвинял — пусть и не называя имени — её. Кретчи. Главную советницу. Хранительницу традиций. Ту, которая, между прочим, разбирала бумаги Вианта до трёх ночи, пока его величество изволило слушать сверчков в саду и называть это «поиском гармонии».

Она медленно выдохнула. Вдох. Выдох. Взяла себя в руки.

— Интересный юноша, — произнесла она вслух, обращаясь к Тилли. — Такой… прямой. Редкое качество.

Тилли кивнул, не зная, что на это ответить.

— Пожалуй, — продолжала Кретчи, и в её голосе появились тёплые, почти ласковые нотки, — стоит взять его на заметку. Люди с таким характером — или большие герои, или большие проблемы. А иногда — и то, и другое.

Она улыбнулась Тилли, и тот поёжился. Ему показалось, что в зале стало холоднее.

---

Вечером того же дня Лололошка вернулся в казармы. Грейн ждал его у входа, нервно теребя ремень. Увидев друга, он бросился навстречу.

— Ну?! Как всё прошло? Ты был у короля? Что он сказал?

— Сказал, что разберётся.

— И всё?!

— И всё.

Грейн разочарованно выдохнул.

— Это же… ну, это просто вежливый отказ. Так всегда говорят. «Я разберусь» — и ничего не делают.

— Он не похож на того, кто не делает, — Лололошка стянул шарф и повесил его на спинку кровати. — Он похож на того, кто слишком долго верил не тем людям.

— Кретчи? — тихо спросил Грейн.

Лололошка кивнул.

— Она стояла там и улыбалась. Так улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты. И это «что-то» тебе очень не понравится.

Грейн сел на койку и обхватил голову руками.

— Ло, мне страшно. Я не герой, понимаешь? Я просто хотел служить, получать жалованье и, может, когда-нибудь открыть свою пекарню. А теперь… — он поднял глаза, и в них стояли слёзы. — Мне кажется, нас всех перебьют. Рано или поздно.

Лололошка сел рядом.

— Не перебьют, — сказал он твёрдо. — Я тебе обещаю. Потому что я этого не допущу.

— Ты? Один?

— Я не один. У меня есть ты. У меня есть ребята из роты. У меня есть… — он сделал паузу. — Кое-что ещё. Но это секрет.

— Опять твои тайны, — Грейн шмыгнул носом. — Ты хоть раз расскажешь мне, кто ты на самом деле?

— Может быть, — Лололошка улыбнулся уголком рта. — Когда откроешь пекарню. За кружкой пива. И булочкой с корицей.

— С корицей — это обязательно, — кивнул Грейн и, немного упокоенный, откинулся на подушку. — Ло?

— А?

— Спасибо, что ты здесь.

Лололошка ничего не ответил — только поправил очки и отвернулся к окну, за которым медленно угасал закат. Где-то вдалеке, над башнями дворца, кружила одинокая птица. Или не птица.

---

Ночью Кретчи не спала. Она сидела в своей башне, при свечах, и писала. Её почерк был идеальным — ровным, как строй солдат на параде. Она составляла список.

Пункт первый: выяснить всё о солдате Лололошке. Откуда он. Кто его знает. С кем он дружит.

Пункт второй: усилить напряжение в Нижнем городе. Пусть будет ещё одна драка. Или пожар. Или слух. Слухи она любила больше всего — они ничего не стоят и работают безотказно.

Пункт третий: подготовить почву для отмены «людских привилегий». Не сразу, нет. Маленькими шагами. Сначала — ограничение на торговлю. Потом — на службу в страже. Потом…

Она отложила перо и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле.

— Ничего, — прошептала она. — Вы ещё вспомните, кто вы есть. И кто — они.

За окном, в ночном небе, бесшумно скользили тени. Полуголуби из элитной гвардии патрулировали город. Они знали, кому служат. И они ждали.

Ждала и Кретчи. Она умела ждать. Этому её научила жизнь при дворе — жизнь, в которой терпение было единственным оружием, которым она не могла убить сразу. Зато могла убить наверняка.

Глава 3.

Солнце уже вовсю заливало Западную башню, когда Кретчи наконец соизволила открыть глаза.

Она не любила ранние подъёмы. В этом не было никакой практической причины — просто по утрам мир был слишком громким. Слишком ярким. Слишком… живым. Птицы орали за окном как ненормальные (и плевать, что она сама наполовину птица, — эти конкретные птицы бесили её лично), слуги гремели посудой на нижних этажах, а где-то вдалеке, на плацу, сержант Торвальд уже орал на новобранцев. Его голос долетал даже до башни — низкий, раскатистый, как гром.

— Как же вы все меня утомляете, — пробормотала Кретчи в подушку.

Подушка была шёлковая, набитая пухом горных куропаток. Кретчи принципиально спала только на пухе — не потому что это было удобно, а потому что сам факт доставлял ей мрачное удовольствие. Куропатки были её любимыми птицами. Маленькие, толстенькие, смешные. Единственные существа в этом мире, на которых она могла смотреть без раздражения.

Она села на кровати, потянулась, расправила крылья. Серые перья, чуть взъерошенные после сна, щёлкнули, вставая на место. Кончики маховых перьев коснулись пола. Кретчи поморщилась — надо бы служанку вызвать, пусть выметет. Служанка была человеческая, из новых, и работала она, на взгляд Кретчи, отвратительно. Но менять её Кретчи не собиралась. Ей нравилось иметь в личном услужении именно человека. Это было… символично.

Она встала, накинула халат — тёмно-фиолетовый, с серебряной вышивкой по краям, — и подошла к зеркалу.

Из отражения на неё смотрела женщина, которую она сама считала безупречной. Бледная кожа, серо-голубые глаза, тёмно-синие волосы с единственной белой прядью, спадающей на лоб. За ушами — аккуратные серые пёрышки, мягкие, как пух. Она провела по ним пальцами, проверяя, не сбились ли за ночь. Нет, всё в порядке.

— Госпожа? — в дверь постучали.

— Войди.

Служанка — та самая, человеческая, худенькая девица с вечно испуганными глазами — проскользнула в комнату с подносом. Завтрак: яйцо пашот, тонкий ломтик поджаренного хлеба, чашка горячего отвара из горных трав. Никакого мяса. Кретчи не ела мяса по утрам — оно делало её, по собственному выражению, «слишком довольной». А быть довольной ей было не с руки. Злость тонизировала лучше всякого кофе.

— Поставь на стол. И убери вчерашние свитки. И проветри — здесь пахнет пылью. И не топай так, когда ходишь.

Девица кивнула, едва не расплескав отвар, и засуетилась по комнате. Кретчи наблюдала за ней с тем же выражением, с каким накануне смотрела на муравьиную возню из окна. Брезгливое любопытство.

— Как тебя зовут? — вдруг спросила она.

Девица замерла.

— М-мириам, госпожа.

— Мириам. — Кретчи попробовала имя на вкус, как незнакомое блюдо. — Ты работаешь у меня три недели, и за это время разбила одну вазу, пересолила суп и забыла поменять свечи в канделябре. У тебя есть что сказать в своё оправдание?

Мириам побелела.

— Я… я очень стараюсь, госпожа. Я исправлюсь. Пожалуйста, не увольняйте меня, у меня мать больная и…

— О боги, замолчи, — Кретчи поморщилась. — Я не собираюсь тебя увольнять. Просто спросила.

Она не врала. Увольнять Мириам было бы непрактично — новая служанка может оказаться ещё хуже, а эту она уже худо-бедно знала. К тому же, испуганные глаза Мириам доставляли Кретчи какое-то извращённое эстетическое удовольствие. Как картина с грустным сюжетом. Можно повесить на стену и иногда смотреть.

— Иди. У меня много дел.

Мириам исчезла быстрее, чем утренний туман.

Кретчи села за стол, отломила кусочек хлеба и, жуя, развернула свежий доклад от Ориона. Доклад был написан на узкой полоске бумаги, убористым почерком — Орион экономил место, потому что боялся, что его донесения перехватят. Глупая предосторожность. Кретчи сама контролировала всю дворцовую почту. Но пусть боится — страх делает слуг внимательнее.

Она пробежала глазами по строчкам.

«Восточный гарнизон. Обстановка спокойная. Объект Л. провёл утро на плацу. Обедал в казарме с рядовым Г. Фостером. Разговаривал с сержантом Т. о качестве провизии. Во второй половине дня — караул у Восточных ворот. Нарушений не выявлено. Вечером посетил трактир „Ржавая подкова“, выпил две кружки эля, играл в кости с сослуживцами. Выиграл три медяка. Проиграл пять. В казарму вернулся до отбоя.»

Кретчи хмыкнула. Объект Л. — это Лололошка. Она приказала Ориону следить за ним и докладывать каждый день. Пока что доклады были удручающе скучными. Этот солдат вёл себя как… солдат. Ел, спал, тренировался, играл в кости. Никаких тайных встреч, никаких заговоров, никаких подозрительных контактов.

И это раздражало.

Кретчи не верила в простых людей. Она верила в скрытые мотивы. Если Лололошка выглядит как обычный солдат, значит, он очень хорошо маскируется. Или… или он действительно обычный солдат, а она зря тратит время.

Нет. Исключено. Обычные солдаты не ходят к королю. Обычные солдаты не смотрят ей в глаза так, будто знают что-то. Она видела этот взгляд — там, в Тронном зале. Спокойный, прямой, без страха. Так смотрят либо дураки, либо те, кто действительно имеет за спиной что-то серьёзное.

Дураком Лололошка не выглядел.

Значит, нужно копать глубже.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу и написала внизу доклада: «Продолжать наблюдение. Выяснить, откуда он прибыл. Проверить его связи в гарнизоне. Доклад через два дня.»

Потом подумала и добавила: «И узнай, что он ест на завтрак.»

Это было неважно. Просто любопытно.

---

В Восточном гарнизоне в это же самое время Лололошка ел на завтрак кашу. Каша была так себе — комковатая, недосоленная, с редкими вкраплениями чего-то, что повар называл «мясом», а солдаты называли «не рискуй, выплюнь». Но Лололошка ел. Он вообще был неприхотлив в еде — сказывались годы странствий по мирам, где кормили и получше, и сильно похуже. Однажды ему пришлось питаться светящимися грибами, от которых язык синел на неделю. После этого любая каша казалась деликатесом.

— Ло, ты опять доедаешь эту гадость? — Грейн плюхнулся на скамейку напротив, держа в руках ломоть хлеба с сыром. — Ты что, вообще вкуса не чувствуешь?

— Чувствую, — Лололошка отправил в рот очередную ложку. — Просто я уважаю еду. Она не виновата, что повар — преступник.

Грейн фыркнул.

— Повар — это отдельная тема. Вчера я зашёл на кухню за кипятком, а он там сидит и читает книжку. Книжку, Ло! По кулинарии! Представляешь, какая ирония?

— Может, он как раз учится.

— Учится он, как же. Третий год учится. Боюсь, это неизлечимо.

За соседним столом загоготали. Сержант Торвальд, проходивший мимо с миской, на секунду остановился.

— Фостер! Если у тебя хватает времени болтать, значит, у тебя хватает времени на лишний круг по плацу. После завтрака — ко мне.

Грейн подавился хлебом.

— Но сержант, я же просто…

— Это был не вопрос, Фостер.

Торвальд двинулся дальше, а Грейн уронил голову на стол.

— Ненавижу свою жизнь.

— Не ной, — Лололошка допил воду из кружки и поднялся. — Сам виноват. Надо было болтать тише.

— Ты друг или кто?!

— Я друг, который пойдёт с тобой на плац. Вместо тебя бегать не буду, но морально поддержу.

— Моральная поддержка — это когда ты бежишь вместо меня!

— Нет, это когда я стою и кричу «давай, ты сможешь». Это очень помогает, между прочим.

Грейн посмотрел на него с выражением глубочайшего предательства в глазах.

— Ты чудовище, Ло.

— Я знаю. Доедай и пошли.

---

Плац в это утро был особенно беспощаден. Солнце поднялось уже высоко, камень нагрелся, и воздух дрожал над брусчаткой. Торвальд, казалось, задался целью довести личный состав до полного изнеможения — то ли у него было плохое настроение, то ли хорошее, то ли он просто забывал, что солдаты не полуголуби и не могут летать, когда устанут.

— Выше колено! Выше! Ты что, мешок с картошкой?! Я сказал — бегом, а не прогулочным шагом! Фостер, я тебя вижу! Ты опять отстаёшь!

Лололошка бежал в общем строю, размеренно дыша. Физическая нагрузка давалась ему легко — тело, привыкшее к странствиям, было крепким и выносливым. Но он не выкладывался на полную. Смысл? Он здесь не для того, чтобы ставить рекорды. Он здесь, чтобы быть «своим». Обычным. Незаметным.

После третьего круга к нему пристроился тощий парень по имени Кип — новобранец, которого перевели из Западного гарнизона пару недель назад. Кип был человеком и, кажется, до армии работал писарем. По крайней мере, на его руках не было ни одной мозоли, а на марш-бросках он начинал задыхаться уже через пять минут.

— Ло… — прохрипел он. — Можно… вопрос?

— Беги молча, — посоветовал Лололошка. — Воздух сэкономишь.

— Я… и так… экономлю… — Кип сглотнул. — Просто… ты правда… был у короля?

Лололошка чуть не сбился с шага.

— Кто тебе сказал?

— Все говорят. Ты ж знаешь… как в армии. Информация… распространяется… быстрее чумы.

— Отлично, — пробормотал Лололошка. — Просто замечательно.

— Ну так что? Был?

— Был.

— И как? Что он?

— Нормальный. Слушал. Обещал разобраться.

Кип запнулся и едва не упал, но чудом удержал равновесие.

— Правда?! Обещал?!

— Кип, ради всего святого, беги. Потом поговорим.

Но было поздно. Слух о том, что «Ло ходил к королю и тот обещал разобраться», уже пополз по строю, как огонь по сухой траве. Лололошка чувствовал на себе взгляды — кто-то смотрел с надеждой, кто-то с недоверием, а кто-то, как ему показалось, с откровенной неприязнью. Последние были в основном полуголуби.

«Ну и ладно, — подумал он, ускоряя шаг. — Пусть говорят. Может, это даже к лучшему.»

Он ошибался.

---

После тренировки, мокрый от пота и мечтающий о холодной воде, Лололошка направился к умывальникам. Там уже толпились солдаты — кто-то плескался, кто-то стирал портянки, кто-то просто сидел на краю корыта, болтая ногами. Стоял гомон, смех, ругань.

Он нашёл свободное место, стянул мокрую рубаху и начал умываться. Холодная вода приятно обожгла разгорячённую кожу. Кто-то присвистнул.

— Ничего себе. Гляньте-ка.

Лололошка обернулся. Рядом стояли трое — двое людей из его роты и один полуголубь, которого он знал только в лицо. Они смотрели на него. Точнее — на его спину.

— Чувак, это что вообще? — спросил один из людей, округлив глаза. — Ты где так?

Лололошка понял. Шрамы. Он забыл, что не все привыкли к такому.

— Да так, — он пожал плечами, натягивая рубаху обратно. — Жизнь была весёлая.

— Весёлая?! — парень не унимался. — У тебя там такое ощущение, что тебя медведь драл! Или не медведь. Что это вообще?

— Долго рассказывать.

— А ты расскажи! Нам интересно!

Вокруг начали собираться любопытные. Лололошка вздохнул. Он терпеть не мог быть в центре внимания — особенно такого.

— Упал с дерева.

— Да ну тебя! С дерева так не бывает!

— С очень ветвистого, — повторил он свою старую шутку и, подхватив вещи, двинулся прочь.

За спиной загоготали, но как-то по-доброму. Кажется, пронесло.

А в дальнем конце умывальни, у самой стены, стоял тот самый полуголубь, которого он заметил раньше. Он не смеялся. Он смотрел на Лололошку долгим, оценивающим взглядом — и во взгляде этом не было ничего доброго.

Лололошка не знал, что этого полуголубя зовут Сильван. И что он — один из тех, кого Кретчи уже успела прибрать к рукам. Её глаза и уши в гарнизоне. Её маленькая инвестиция в будущие беспорядки.

Сильван дождался, пока Лололошка скроется за дверью, и негромко произнёс, обращаясь к соседу:

— Интересно, откуда у простого солдата такие шрамы? Может, он не так прост, как хочет казаться?

Сосед — молодой полуголубь с серыми крыльями — пожал плечами.

— Да какая разница. Солдат как солдат.

— Разница есть всегда, — ответил Сильван. — Просто не все её видят.

И улыбнулся — тонко, почти незаметно.

---

Вечером Лололошка сидел в «Ржавой подкове» — трактире неподалёку от казарм, который солдаты облюбовали за дешёвое пиво и терпимое отношение к шуму. Народу было много, воздух стоял густой от дыма и разговоров. Где-то в углу играли в карты, где-то травили байки, где-то просто молча пили, глядя в стену.

Лололошка занял столик у окна и заказал эль. Грейн сидел рядом, всё ещё отдуваясь после утренней пробежки.

— Я думал, Торвальд меня убьёт, — пожаловался он, прикладываясь к кружке. — У него что, личная вендетта против меня?

— У него вендетта против всех, — заметил Лололошка. — Просто ты попался под горячую руку.

— Под горячее крыло, ты хотел сказать. — Грейн хихикнул. — Слушай, а ты заметил, что полуголуби иначе матерятся? У них все ругательства либо про перья, либо про полёт. «Чтоб тебе линька в задницу», «летун недоделанный», «клюв тебе в печень»…

— «Курица», — добавил Лололошка.

— Ага. «Курица» — это у них самое обидное. Я один раз видел, как Торвальд назвал курицей какого-то лейтенанта, так тот чуть в драку не полез.

— Почему? Обычная же птица.

— Ну, для нас — обычная. А для них… курица — это типа как… не знаю… для нас — обезьяна, что ли. Бескрылая, ходит по земле, в грязи копается. Унизительно.

Лололошка хмыкнул.

— А мы тогда кто? Тараканы?

Грейн перестал улыбаться.

— Некоторые так и считают, — сказал он тихо. — Я слышал вчера в карауле. Двое полуголубей обсуждали людей. Один сказал: «Они как тараканы — живучие и везде лезут». Второй засмеялся. Они не знали, что я рядом.

Повисла пауза. В трактире кто-то засмеялся, кто-то грохнул кружкой по столу, но за их столиком стало тихо.

— Грейн, — Лололошка отставил кружку. — Ты же понимаешь, что это не просто так? Что кто-то это подогревает?

— Понимаю, — Грейн кивнул. — Кретчи.

— Я не знаю точно. Но она — единственный советник короля, и она полуголубь. И она была там, когда я говорил с Виантом. Смотрела на меня так, будто я грязь на её лапах . нет. На грязь она бы посмотрела с большей симпатией.

— И что теперь?

— Пока — ничего. Ждём, что король скажет.

— А если не скажет?

Лололошка задумался. Он не знал, что будет, если король не сдержит слово. Пойти ещё раз? Пробиваться силой? Устроить бунт? Всё это было… неправильно. Ему не хотелось всё портить. Он только-только нашёл место, где можно быть собой, где есть друзья, где каша, конечно, ужасная, но зато люди хорошие. Ему хотелось, чтобы это место осталось. Не развалилось. Не превратилось в кровавую кашу.

— Посмотрим, — сказал он наконец. — Там будет видно.

В этот момент дверь трактира распахнулась, и внутрь ввалилась компания из трёх человек — все люди, все из их гарнизона. Они были явно на взводе, и явно не от эля. Тот, что шёл первым — коренастый, с перебитым носом, — оглядел зал, заметил Лололошку и направился прямо к нему.

— Ло! — гаркнул он, и в его голосе было что-то среднее между восторгом и пьяной агрессией. — Это ты! Тот самый!

— Я тот самый? — уточнил Лололошка.

— Ну да! Ты ж к королю ходил! — коренастый плюхнулся на свободный стул. — Я — Рутгер. Можно просто Рути. Мы из Западного гарнизона. Слышали про тебя.

— Что именно слышали? — осторожно спросил Грейн.

— Что ты — единственный, кто не побоялся пойти к королю и сказать правду. Прямо в глаза. — Рути восхищённо покачал головой. — Это ж надо! У нас в Западном полный бардак, полуголуби вообще берега попутали, а наши молчат. А ты — пошёл. Я уважаю.

— Я просто поговорил, — сказал Лололошка. — Это не подвиг.

— Подвиг! — Рути хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Ещё какой! Слушай, Ло… можно тебя Ло? — Лололошка кивнул. — Слушай, Ло, ты это… если что — мы с тобой. Мы с парнями. Реально. Если этих крылатых надо будет ставить на место — ты только скажи.

Внутри у Лололошки похолодело. Он знал этот тон. Так говорят, когда хотят не справедливости, а драки. Не решения, а мести.

— Не надо никого ставить на место, — сказал он твёрдо. — Мы не против полуголубей. Мы против несправедливости. Это разные вещи.

Рути на секунду смешался, потом закивал.

— Ну да, ну да, я это и имел в виду. Против несправедливости. Конечно.

Но глаза у него горели совсем другим.

Лололошка переглянулся с Грейном, и оба поняли одно и то же: этот парень — проблема. Он пришёл не за правдой. Он пришёл за дракой. И если таким, как он, дать волю — будет плохо. Очень плохо.

— Ладно, Рути, — сказал Лололошка, вставая. — Поздно уже. Нам пора.

— Да подожди, выпьем!

— В другой раз. Завтра караул.

Они вышли на улицу. Ночь была прохладной, ветер гнал по мостовой сухие листья. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Это плохо, — тихо сказал Грейн.

— Очень плохо.

— Что делать?

Лололошка помолчал. Потом накинул шарф поплотнее и зашагал к казарме.

— Не знаю, Грейн. Честно — не знаю.

Он действительно не знал. И это его пугало.

Глава 4.

Прошло три дня.

Три дня, в течение которых ничего не произошло. И в этом-то и была проблема.

Лололошка ждал. Ждал новостей из дворца. Ждал, что король вызовет его снова, или пришлёт гонца, или хотя бы начнётся какое-то расследование. Но ничего не менялось. Утренние тренировки, караулы, вечерние посиделки в казарме. Город жил своей жизнью, и жизнь эта становилась всё более нервной.

На четвёртый день Грейн пришёл на завтрак с новым синяком.

— Опять?! — Лололошка отставил миску с кашей и поднялся со скамьи.

— Да погоди ты, — Грейн выставил вперёд ладони. — Это не то, что ты думаешь. Я сам виноват.

— Сам виноват? — Лололошка скептически изогнул бровь. — Ты сам себе поставил фингал под глазом? Зачем? Тренировался?

— Очень смешно, — буркнул Грейн, плюхаясь на скамью. — Я просто шёл вечером из уборной, и там этот, из третьей роты… как его… Сильван, кажется. Ну, полуголубь. Мы столкнулись в дверях.

— И он тебя ударил за это?

— Нет! — Грейн вздохнул. — Он сказал: «Смотри, куда прёшь, земляной». А я… ну, я ответил. Назвал его индюком надутым. Он толкнул меня, я толкнул его, слово за слово… В общем, он оказался быстрее. И жёстче. Но это была драка, Ло, а не избиение. Мы оба виноваты.

— Индюк, — повторил Лололошка, и уголок его губ дрогнул. — Серьёзно? Индюк?

— А что?! Он реально похож! У него шея такая длинная и дёргается, когда он злится!

Лололошка покачал головой, но напряжение немного отпустило. Если Грейн способен шутить про своего обидчика, значит, всё не так страшно. По крайней мере, пока.

— Ладно, — сказал он, садясь обратно. — Но в следующий раз, когда решишь оскорбить полуголубя, придумай что-нибудь пооригинальнее. «Индюк» — это как-то слабовато.

— А что, надо было «курицей» назвать? Так это ж для них самое обидное.

— Именно. И он бы тебя не просто ударил, а, возможно, убил.

Грейн задумался.

— Логично. Тогда, может, просто «голубь»?Голубь вроде безобидно.

— ….

— Вот чёрт. С ними сложно.

— Поэтому я предпочитаю молчать, — Лололошка пододвинул к нему свою кружку с чаем. — На, выпей. И приложи что-нибудь холодное к глазу.

— У тебя есть что-то холодное?

— У меня есть твоя порция каши. Она уже остыла.

Грейн посмотрел на миску с серовато-бежевым содержимым и скривился.

— Ло, ты умеешь поддержать, но твои методы какие-то… гастрономически сомнительные.

— Ты ещё мою стряпню не пробовал.

— А ты умеешь готовить?!

— Умею. Но тебе не дам. Ты кашу не ценишь.

— Я ценю! Я очень ценю! Ло, свари мне что-нибудь, а? Ну пожалуйста! Я три года не ел нормальной домашней еды, меня тошнит от этой столовки, я скоро сам стану кашей, честное слово!

Лололошка посмотрел на его умоляющее лицо — с синяком под глазом, с веснушками, с этим дурацким выражением голодного щенка — и вздохнул.

— Ладно. В воскресенье. Если дадут доступ к кухне.

— Я сам договорюсь с поваром!

— С тем самым поваром-преступником?

— Я его запугаю!

— Чем? Своим синяком?

— Ой, да ну тебя.

Они оба засмеялись, и на секунду стало легко. Как раньше. До всей этой дурацкой истории с королём и советницей, до драк в тавернах, до слухов и страхов.

Но лёгкость рассеялась быстро — как утренний туман, стоило солнцу подняться выше.

Потому что в столовую вошёл Сильван.

Он шёл неторопливо, чуть покачивая крыльями, и на его лице играла лёгкая, почти дружелюбная улыбка. За ним следовали ещё двое полуголубей из третьей роты. Сильван обвёл зал взглядом, заметил Грейна, заметил Лололошку — и направился прямо к ним.

— Привет честной компании, — произнёс он, останавливаясь у их стола. Его голос был мягким, почти ласковым. — Фостер. Как глаз?

— Твоими стараниями, — буркнул Грейн.

— О, не надо на меня так смотреть. — Сильван примирительно поднял руки. — Я пришёл извиниться.

Грейн моргнул.

— Чего?

— Извиниться, — повторил Сильван. — Мы оба погорячились. Ты назвал меня индюком — что, кстати, было довольно забавно, — а я не сдержался. Давай забудем. Я не хочу вражды с сослуживцами.

Он протянул руку. Грейн уставился на неё так, будто это была змея.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Грейн покосился на Лололошку. Тот молчал, но выражение его лица было… странным. Напряжённым.

— Ну… ладно, — Грейн пожал руку, всё ещё ожидая подвоха. — Мир.

— Мир, — Сильван улыбнулся шире и повернулся к Лололошке. — А ты, значит, тот самый Лололошка. Много о тебе слышал.

— Взаимно, — коротко ответил Лололошка.

— Правда? — Сильван удивлённо поднял брови. — И что же ты слышал?

— Что у тебя длинная шея.

Повисла пауза. Потом Сильван расхохотался — громко, искренне, будто только что услышал лучшую шутку в своей жизни.

— А ты острый, — сказал он, отсмеявшись. — Мне нравится. Я думал, ты будешь более… мрачным. После всего, что говорят.

— А что говорят? — спросил Лололошка.

— О, разное. Что ты герой. Что ты предатель. Что ты шпион. Что ты просто сумасшедший, который не побоялся пойти к королю. — Сильван пожал плечами. — Я не верю слухам. Я предпочитаю составлять мнение лично.

— И какое у тебя мнение? — спросил Лололошка.

— Пока не составил, — Сильван улыбнулся и кивнул в сторону выхода. — Но обязательно составлю. Хорошего дня, парни.

Он ушёл, уводя за собой свиту. Грейн выдохнул.

— Это было… неожиданно. Он что, реально извинился? Может, я слишком плохо о нём думал?

— Может, — сказал Лололошка, но в его голосе не было уверенности.

Он смотрел вслед Сильвану и чувствовал то же липкое, неприятное чувство, которое возникало при взгляде на Кретчи. Слишком гладкие слова. Слишком вовремя. Слишком правильные.

— Не доверяй ему, — сказал он тихо.

— Почему?

— Чутьё.

— Твоё чутьё часто ошибается?

— Реже, чем хотелось бы.

---

Вечером того же дня Лололошка отправился в город. Ему нужно было проветрить голову — в казарме становилось душно в прямом и переносном смысле. Слишком много взглядов. Слишком много шёпота за спиной. Слишком много ожиданий, которых он не просил.

Он шёл по Рыночной площади, сунув руки в карманы и надвинув очки на нос. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая белые башни в розовый цвет. Торговцы сворачивали лотки, но жизнь на площади не утихала — просто становилась другой. Дневная рабочая суета сменялась вечерней, более расслабленной, пахнущей жареными каштанами и цветочным маслом.

Лололошка остановился у лавки старого Готфрида — полуголубя-кузнеца, с которым он иногда болтал. Лавка ещё работала. Внутри горел свет, и оттуда доносился мерный стук молота.

— Эй, Готфрид! — позвал он, заглядывая внутрь.

Стук прекратился. Из-за наковальни показался пожилой полуголубь с крыльями цвета ржавчины и добродушным лицом, покрытым оспинами от металлических искр.

— А, Ло! Заходи, заходи! — Готфрид отложил молот и вытер руки о кожаный фартук. — Давно тебя не было. Я уж думал, ты уехал куда.

— Не уехал. Просто дел много.

— Дел у солдата? — Готфрид хмыкнул. — Обычно солдаты жалуются на скуку, а не на дела. Ты что-то скрываешь.

— Ничего я не скрываю, — Лололошка улыбнулся. — Просто… ты слышал, что в городе творится?

Готфрид вздохнул и сел на табурет.

— Слышал. И не только слышал. Вчера в мою лавку заходили двое. Из этих, из «крылатых активистов». Знаешь, есть такие — молодые, горячие, считают, что люди должны знать своё место.

— И что они хотели?

— Спрашивали, почему я держу ученика-человека. Говорили, что это «позорит ремесло». — Готфрид покачал головой. — Я им сказал: этот парень работает у меня пять лет, он трудяга, и плевать я хотел на то, есть у него крылья или нет. Они ушли. Но смотрели так, будто я их предал.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — признался Готфрид. — За жену боюсь. За детей. Им по пятнадцать, они ещё даже не оперились толком, а уже слышат, что их отец — «человеческий прихвостень». Это неправильно, Ло. Это очень неправильно. Куда катится наше королевство?

Лололошка молчал. Ему нечего было ответить.

— Говорят, ты к королю ходил, — вдруг сказал Готфрид. — Правда?

— Правда.

— И что?

— Сказал, что разберётся.

— Разберётся, — Готфрид горько усмехнулся. — Виант хороший. Я его знаю, он честный. Но он слепой. Он смотрит на людей — на всех, неважно, с крыльями или без — и видит лучшее. А худшее замечает, только когда оно бьёт ему в лицо. Иногда — слишком поздно.

Лололошка вспомнил Кретчи. Её холодную улыбку. Её мягкий, обволакивающий голос.

— Мне кажется, — сказал он медленно, — что худшее уже стоит у него за спиной. И он этого не видит.

Готфрид долго смотрел на него.

— Тогда, может, — сказал он наконец, — ты должен его развернуть?

— Как?

— Не знаю. Но если ты это начал — доведи до конца. А иначе… — он вздохнул и снова взялся за молот. — Иначе эта трещина разорвёт нас всех пополам.

---

На обратном пути Лололошка наткнулся на трактир «Крылатый вепрь». Он никогда сюда не заходил — это было заведение для полуголубей, и людей там не жаловали. Но сегодня у дверей стояла пара вышибал, и они смотрели на прохожих с каким-то особенно хищным выражением.

Лололошка уже собирался пройти мимо, когда дверь трактира распахнулась и оттуда буквально вылетел человек. Он пролетел пару метров, шмякнулся о мостовую и замер. Из носа у него текла кровь.

— И чтоб я тебя здесь больше не видел, земляной! — крикнул ему вслед кто-то изнутри. Дверь захлопнулась.

Лололошка бросился к упавшему.

— Эй! Эй, ты как? — он наклонился, пытаясь оценить состояние. Человек был молодой, может, двадцать лет, худой, в потрёпанной одежде ремесленника. Он застонал и попытался сесть.

— Н-нормально… Я нормально…

— Какой же это нормально? У тебя нос сломан.

— Да плевать на нос… — парень вытер кровь рукавом и посмотрел на трактир с выражением чистой, незамутнённой ненависти. — Твари крылатые… Ненавижу…

Лололошка помог ему подняться.

— За что они тебя?

— Да ни за что! — парень почти кричал. — Я просто зашёл спросить, не нужен ли им помощник пекаря! Я пекарь! У меня разряд! А они… они сказали, что людям здесь не место. Что я должен валить в свой квартал и печь там свои лепёшки. Я сказал, что по закону имею право… И тогда они меня выкинули.

Лололошка стиснул зубы.

— Пойдём, — сказал он. — Я провожу тебя до людского квартала.

— Да какой смысл! — парень всхлипнул. — Что там, что здесь — везде одно! Нас ненавидят! Нас гнобят! А этот ваш король… он же ничего не делает!

— Он пообещал разобраться.

— Пообещал! — парень горько рассмеялся. — А пока он разбирается, нас будут бить, жечь и выкидывать из трактиров! А потом, может, и убивать начнут! И знаешь что? Может, так и надо! Может, нам самим надо начать! Око за око! Пусть они тоже боятся!

Лололошка резко остановился и развернул парня к себе. Говорить с ним надо было жёстко.

— Слушай сюда, — сказал он тихо, но в голосе звенел металл. — Я понимаю твою злость. Честно. Понимаю. Но если ты начнёшь мстить, ты станешь таким же, как они. Хуже. Потому что ты знаешь, каково это — быть жертвой. И если ты сам станешь мучителем, ты предашь всех, кого уже били вместо тебя. Понял?

Парень смотрел на него расширенными глазами.

— Ты кто вообще такой?

— Никто, — ответил Лололошка. — Просто солдат. Но я знаю, о чём говорю. Мстить — легко. Справедливость — трудно. Но только она что-то меняет.

Парень молчал. Потом кивнул — медленно, неуверенно, но всё же кивнул.

— Ладно… Ладно. Я понял. Но что нам тогда делать?

Лололошка отпустил его плечо.

— Ждать. И верить, что король сдержит слово.

— А если нет?

— Тогда будем думать дальше.

Они дошли до людского квартала — бедного, тесного, но живого. Здесь пахло стиркой и дешёвым маслом, кричали дети, где-то играла музыка. Лололошка проводил парня до дверей и повернул обратно.

На душе было погано.

---

Поздно ночью, когда казарма уже спала, Лололошка лежал на своей койке и смотрел в потолок. Рядом посапывал Грейн, иногда бормоча что-то во сне про булочки с корицей. За окном стрекотали цикады.

Он думал о том, что сказал парень. О том, что сказал Готфрид. О том, что сказал Грейн — ещё тогда, несколько дней назад: «Мне кажется, нас всех перебьют».

И о том, что сказала Кретчи — своим молчанием, своей улыбкой, своим ледяным взглядом.

Она не хотела мира. Она хотела чего-то другого.

Лололошка повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Ему хотелось есть. Ему хотелось спать. Ему хотелось, чтобы всё это закончилось. Но он знал: такие вещи не заканчиваются быстро. Они тянутся, как гнойная рана, и требуют, чтобы кто-то их вскрыл.

И, кажется, этим «кем-то» станет он.

Он заснул только под утро, когда небо за окном начало сереть, а цикады — замолкать.

---

А в Западной башне в это же время горела свеча. Кретчи сидела за столом и читала очередной доклад от Ориона. Её лицо было спокойным, но пальцы нервно постукивали по столу.

Доклад был коротким:

«Объект Л. провёл день обычно. Вечером посетил кузницу Готфрида. Разговор неизвестен. Позже помог раненому человеку у трактира «Крылатый вепрь». Раненый — пекарь, избит за то, что искал работу. Объект Л. проводил его до людского квартала и вернулся в казарму.»

Кретчи отложила бумагу. Она не знала, что именно Лололошка сказал кузнецу и пекарю. Но ей это и не нужно было. Она видела общую картину.

Он врастал. Врастал в город, в гарнизон, в людские кварталы. Солдаты его уважали. Ремесленники с ним говорили. Слухи о нём ползли всё шире. Он становился… фигурой.

Этого она допустить не могла.

Она взяла перо и написала:

«А солдата Л. надо нахваливать. При всех. Пусть все видят, что я ему благоволю. Это сработает лучше любой клеветы. Доверие — хрупкая вещь. Особенно между людьми.»

Она откинулась на спинку кресла и улыбнулась. В свете свечи её лицо казалось почти красивым — если не замечать холода, плескавшегося на дне её глаз.

Всё шло по плану.

Глава 5.

Утро началось с сюрприза.

Лололошка, невыспавшийся и хмурый, выполз из казармы на построение и сразу почувствовал: что-то не так. Слишком тихо. Слишком много взглядов. Обычно утреннее построение сопровождалось гомоном, смехом, вялой руганью — солдаты просыпались медленно, и сержанту Торвальду требовалось минут пять непрерывного ора, чтобы привести строй в чувство. Но сегодня все уже стояли ровно. И смотрели на него.

На Лололошку.

— Чего это они? — шёпотом спросил Грейн, занимая место рядом.

— Понятия не имею, — так же шёпотом ответил Лололошка.

В этот момент на плац вышел Торвальд. Но не один. Рядом с ним шёл капитан Вальтер — командир гарнизона, сухой, жилистый полуголубь с крыльями стального цвета и лицом, напоминавшим треснувшее дерево. Он редко появлялся на построениях, предпочитая бумажную работу, и его присутствие не сулило ничего хорошего. Или ничего обычного.

— Смир-р-рна! — рявкнул Торвальд.

Строй замер.

— У меня объявление, — капитан Вальтер обвёл взглядом солдат. — Вчера я получил депешу из дворца. От самой советницы Кретчи.

По строю пробежал шепоток. Кретчи редко снисходила до армейских дел. Если она обратила внимание на Восточный гарнизон — значит, случилось что-то из ряда вон.

— Советница выражает благодарность, — продолжал Вальтер, и его голос звучал сухо, как шелест бумаги, — солдату третьей роты Лололошке.

Шепоток стал громче. Лололошка почувствовал, как внутри всё сжалось.

— За проявленную гражданскую инициативу, — Вальтер, кажется, сам не совсем понимал, что это значит, — и неравнодушие к судьбе королевства. Советница отмечает, что такие солдаты — гордость нашей армии. Она лично будет следить за его дальнейшей службой.

Повисла тишина. Потом кто-то хлопнул Лололошку по плечу — кажется, Кип. Кто-то присвистнул. Кто-то зааплодировал. Но Лололошка не слышал ничего. Он стоял, глядя прямо перед собой, и в голове у него билась одна мысль.

«Что ты задумала, змея?»

— Вольно, — скомандовал Торвальд. — Разойтись на занятия.

Строй распался. Солдаты потянулись к плацу, но многие задерживались, чтобы ещё раз взглянуть на Лололошку. Кто-то улыбался. Кто-то хмурился. А кто-то — и таких было немало — смотрел с новым, неприятным выражением. С подозрением.

— Ло! — Грейн догнал его у самых дверей казармы. — Ты слышал?! Это же круто!

— Это не круто, — тихо ответил Лололошка.

— Почему?! Тебя сама советница похвалила! Может, она не такая уж и змея?

— Грейн, — Лололошка остановился и посмотрел на друга в упор. — Подумай головой. Я пришёл к королю и рассказал про беспорядки. А советница — которая, напомню, единственный королевский советник, — вместо того чтобы расследовать, публично меня хвалит. Зачем?

Грейн открыл рот. Закрыл.

— Ну… может, она оценила твою честность?

— А может, она хочет, чтобы все вокруг решили, будто я — её человек. Будто я продался. Будто я пошёл к королю не ради правды, а ради её похвалы.

Грейн побледнел.

— Вот чёрт. Я не подумал.

— А они, — Лололошка кивнул в сторону солдат, расходившихся по плацу, — тоже не подумают. Они просто услышат: «Кретчи хвалит Лололошку». И сделают выводы.

Он оказался прав.

Уже к обеду по гарнизону поползли слухи. Сначала тихие, как мыши под полом. Потом — громче. «Ло теперь у Кретчи в любимчиках». «Ты слышал? Его сама советница выделила». «А чего он к королю ходил-то? Может, на нас доносил?» «Я всегда говорил, что этот тип странный. Шрамы свои прячет, глаза за очками, говорит мало. Шпион, не иначе».

Лололошка слышал эти разговоры — обрывками, клочками, шёпотом, который обрывался, стоило ему подойти. Он делал вид, что не замечает. Но внутри у него закипала злость. Не на солдат — на неё. На Кретчи. На её скользкую, как мокрое мыло, игру.

— Ло? — к нему подошёл Кип, всё ещё запыхавшийся после тренировки. — Слушай, там это… ребята говорят разное. Я не верю, но…

— Что «но»? — устало спросил Лололошка.

— Ну… ты правда ходил к королю жаловаться на полуголубей? Не на тех, которые виноваты, а на всех? — Кип явно нервничал. — Просто… если ты теперь с Кретчи, то как бы… это странно, нет? Ты же вроде за людей.

Лололошка медленно выдохнул. Спокойно. Надо спокойно. Кип не враг, он просто запутался. Как и все.

— Кип, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не с Кретчи. Я с теми, кому нужна справедливость. Крылья тут ни при чём. Я ходил к королю, чтобы рассказать о беспорядках в городе. О том, что людей бьют. И всё. Кретчи меня похвалила — это её дело. Я её об этом не просил.

Кип помолчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я тебе верю. Ты нормальный. Но ты это… будь осторожен. Некоторые парни, из третьей роты, они не очень-то рады. Особенно полуголуби. Говорят, ты людей подстрекаешь.

— Я никого не подстрекаю.

— Да знаю я! Но они так говорят.

Кип убежал, а Лололошка остался стоять посреди двора, чувствуя, как на него давит серое небо, серые стены, серая, липкая, как паутина, ложь.

Он вдруг остро, до боли в груди, захотел уйти.

Просто уйти. Произнести заветное слово, шагнуть в портал и оказаться где-нибудь ещё. Где нет Кретчи. Где нет погромов. Где нет армии, разделённой на крылатых и бескрылых. В каком-нибудь тихом мире. Может, даже пустом. Просто луг, ветер, тишина. И никого.

Эта мысль была соблазнительной. Очень соблазнительной.

Но он знал, что она — ложь.

Он уже бывал в других мирах. Десятках миров. И везде было одно и то же. Где-то лучше, где-то хуже, но суть не менялась. Всегда находились те, кто считал себя выше. Всегда находились те, кого унижали. Всегда находились Кретчи — с разными именами, разными лицами, разными крыльями или щупальцами или чем там ещё, но с одной и той же ледяной улыбкой и жаждой власти.

И всегда находился кто-то, кто должен был это остановить.

Почему этим «кем-то» снова оказался он?

Он не просил этого. Не хотел. Он хотел просто жить. Просто быть. Есть кашу по утрам, тренироваться на плацу, болтать с Грейном о всякой ерунде. Быть нормальным. Но нормальность ускользала от него, как вода сквозь пальцы. Стоило ему найти место, где можно было просто дышать, как что-то ломалось. Или кто-то ломал.

Может, это его судьба? Может, он просто не умеет по-другому? Может, быть героем — это не выбор, а проклятие?

— Ты чего стоишь? — Грейн подошёл незаметно и теперь заглядывал ему в лицо. — У тебя вид, будто ты привидение увидел.

— Задумался.

— О чём?

Лололошка хотел отшутиться. Сказать что-нибудь про кашу, про повара-преступника, про то, что у Грейна опять шнурок развязался. Но слова застряли в горле.

— Грейн, — сказал он. — Я устал.

— Так отдохни. Сейчас обед, потом караул, вечером…

— Нет. Я не об этом.

Грейн замолчал. Он вдруг стал серьёзным — так серьёзно он выглядел только в самые плохие моменты.

— Ты про всё это, — сказал он тихо, обводя рукой казарменный двор. — Про то, что происходит.

— Ага.

— Ло, — Грейн вздохнул. — Ты же понимаешь, что ты здесь единственный, кто вообще что-то делает? Без тебя мы бы просто сидели и ждали, пока нас перебьют. Или пока мы сами кого-нибудь не перебьём.

— Я не хочу быть единственным. Я хочу быть обычным.

— Обычные не ходят к королю.

— Я уже жалею, что пошёл.

— А я нет, — твёрдо сказал Грейн. — Потому что если бы ты не пошёл, я бы до сих пор думал, что всё это — просто случайности. А теперь я знаю: есть кто-то, кто специально всё это устраивает. И этот кто-то — Кретчи. И если ты не остановишь её, то кто?

Лололошка посмотрел на Грейна. Веснушчатое лицо, синяк под глазом, волосы торчат во все стороны. Обычный парень. Пекарь, мечтающий о своей пекарне. Он не был героем. Но он верил в Лололошку. И от этого было ещё тяжелее.

— Ладно, — сказал Лололошка. — Ладно. Но мне нужно подумать.

— Думай. Только недолго. А то пока ты думаешь, эта стерва придумает что-нибудь ещё.

Лололошка усмехнулся.

— Ты назвал советницу стервой.

— Ну а кто она?

— Формально — второе лицо государства.

— А фактически?

— Фактически — да. Стерва.

Грейн хмыкнул, и они пошли в столовую.

---

К вечеру ситуация стала ещё хуже.

Лололошка заступил в караул у Восточных ворот вместе с Кипом и двумя полуголубями из второй роты. Смена была скучной — проверять телеги, записывать въезжающих, смотреть на дорогу. Но атмосфера в караулке была напряжённой. Полуголуби — оба молодые, с серыми крыльями и одинаково неприятным выражением лица — демонстративно не разговаривали с людьми.

Лололошка пытался не обращать внимания. Он сидел на лавке у стены, чистил яблоко и смотрел на закат. Оранжевое солнце медленно опускалось за городские шпили, и небо становилось похожим на персиковый шербет.

Красиво.

— Эй, Лололошка, — вдруг окликнул его один из полуголубей. Тот, что повыше. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Ты чего к королю ходил-то? Реально жаловаться? Или так, покрасоваться?

Лололошка откусил яблоко и прожевал, прежде чем ответить. Торопиться ему было некуда.

— Рассказать, — ответил он. — О том, что в городе творится.

— И что творится?

— Людей бьют. Лавки жгут. Угрозы на стенах пишут. Ты не в курсе?

Полуголубь переглянулся с товарищем.

— Может, они заслужили? — сказал второй.

Лололошка отложил яблоко.

— Что именно заслужили? Пекарь, которого вчера выкинули из трактира, — что он заслужил? Он просто искал работу. Или женщина, которой разбили лицо за то, что она посмотрела «не так», — она заслужила? Или дети, которые боятся выходить на улицу?

— Дети — это другое, — буркнул первый.

— Чем они отличаются?

— Ну… они ж дети.

— А когда они вырастут, станут людьми. И их тоже можно будет бить?

Повисла пауза. Полуголуби не нашлись с ответом.

— Вы же сами служите в армии, — продолжал Лололошка, и в его голосе прозвучала усталость. — С людьми. Едите с ними из одного котла. Спите в одной казарме. А потом идёте в город и делаете вид, что они грязь. Как это работает? У вас раздвоение личности?

— Ты не понимаешь, — сказал первый, но уже не так уверенно.

— Чего я не понимаю?

— Того, что люди — они чужие. Они пришли в наш мир. Раньше здесь жили только полуголуби. Это было наше королевство. А теперь…

— А теперь здесь живут и люди, — перебил Лололошка. — И король — полуголубь — сказал, что они равны. Если ты не согласен с королём — почему ты служишь в его армии?

Первый полуголубь покраснел. Второй отвёл глаза. Разговор был окончен — они оба поняли, что проиграли, но признавать это не собирались.

Кип, сидевший рядом и молча слушавший, тихо выдохнул.

— Ло, — прошептал он. — Ты их почти убедил.

— Почти не считается, — ответил Лололошка, вгрызаясь в яблоко. — Они сейчас отойдут и придумают, почему я всё равно неправ. Люди так устроены. И полуголуби тоже.

Он не ошибся. Через полчаса он услышал, как те же двое перешёптывались в углу караулки: «…говорит гладко, а сам небось у Кретчи под крылом греется…»

Лололошка закрыл глаза и прислонился затылком к холодной стене. Бесполезно. Всё бесполезно.

В этот момент он почувствовал, что очень устал. Не физически — физически он был в порядке. Устал по-другому. Глубинной, выматывающей усталостью, которая накапливается годами и не лечится сном.

Сколько раз он уже это проходил? Сколько миров, сколько королевств, сколько несправедливостей? Он приходил, пытался помочь, что-то менял — или не менял, — и уходил дальше. А оно всё повторялось. Как заезженная пластинка. Как дурной сон, из которого нельзя проснуться.

Иногда ему казалось, что он — белка в колесе. Бежит, старается, а мир вокруг остаётся прежним. Меняются только декорации.

Может, надо просто перестать? Принять, что всё везде одинаково, и просто жить для себя? Не лезть в политику, не ходить к королям, не спорить с полуголубями в караулке. Просто быть. Тихо. Незаметно. Как он хотел.

Но тогда кто?

Кто остановит Кретчи? Кто скажет солдатам, что их стравливают? Кто поможет Грейну открыть пекарню в мире, где людей не считают грязью?

Никто.

— Чёрт, — пробормотал он себе под нос. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Ты чего? — спросил Кип.

— Да так. Вспомнил, что я не выспался.

Он соврал. Но правду рассказывать было нельзя. Правда была слишком тяжёлой.

---

Ночью, когда караул кончился и Лололошка вернулся в казарму, его ждал новый удар.

На его койке лежала записка. Маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. Он развернул её и прочитал:

«Если ты не перестанешь лезть не в своё дело, твоему другу будет больно. И тебе тоже. Это предупреждение.»

Буквы были печатные, неровные — явно писали левой рукой или старались изменить почерк.

Лололошка смял записку в кулаке. Внутри что-то холодно и страшно сжалось. Не за себя — за Грейна.

Он огляделся. В казарме было темно, все спали. Грейн мирно посапывал на своей койке, раскинув руки. Живой. Целый.

Лололошка медленно выдохнул. Разжал кулак, снова посмотрел на записку.

Страх — вот на что давила Кретчи. Или не она — может, те двое полуголубей из караулки. Или кто-то ещё из её «активистов». Неважно. Важно, что угроза была реальной.

Он сел на койку и долго сидел в темноте, глядя на спящего Грейна.

Уйти? Прямо сейчас? Произнести слово, шагнуть в портал — и всё. Нет Лололошки, нет проблемы. Грейн в безопасности, Кретчи торжествует, всё возвращается на круги своя. Людей бьют дальше. Лавки жгут дальше. Мир катится в пропасть. Но он, Лололошка, уже не при делах.

Заманчиво. Очень заманчиво.

Но он знал, что не сможет. Не потому что герой. Не потому что благородный. А потому что, если он уйдёт, Грейн всё равно будет в опасности. И Готфрид. И тот пекарь со сломанным носом. И сотни других. А он будет сидеть в каком-нибудь тихом луговом мире, смотреть на закат и думать: «Я мог это остановить. И не остановил.»

И эта мысль будет жечь его сильнее любого яда.

— Значит, так, — прошептал он в темноту. — Значит, война.

Он не знал, с кем именно воюет — с Кретчи, с её шпионами, со всем миром. Но он знал, что обратного пути нет.

Он лёг, накрылся одеялом и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые проблемы. Новые интриги.

Но перед тем как заснуть, он всё же позволил себе маленькую слабость. Представил, как однажды всё закончится. Как Кретчи получит по заслугам. Как Грейн откроет пекарню. Как Виант выздоровеет и сыграет на лютне — фальшиво, но от души. Как наступит мир.

И эта картина была такой тёплой, что он улыбнулся в подушку.

Может, именно ради этого всё и затевалось.

Глава 6.

Прошло два дня. Два дня, в течение которых Лололошка старался держаться как можно незаметнее. Он не ходил в трактиры, не вступал в разговоры о политике, а на косые взгляды отвечал вежливым молчанием. Записка, найденная на койке, жгла карман — он носил её с собой, как напоминание. Грейн был в безопасности, пока Лололошка не высовывался. Пока. Но что будет дальше?

Ответ пришёл утром третьего дня.

В казарму вошёл посыльный из дворца — молодой полуголубь в синей ливрее, с таким надменным лицом, будто он лично победил дракона. Солдаты, завтракавшие в столовой, притихли.

— Рядовой Лололошка? — посыльный обвёл зал взглядом, хотя, судя по тому, как быстро его глаза остановились на нужном человеке, он уже знал, кого ищет. — Вас вызывают во дворец. Лично к советнице Кретчи. Немедленно.

Ложка с кашей замерла на полпути ко рту. Лололошка медленно опустил её обратно в миску.

— Зачем?

— Это не моё дело, — отрезал посыльный. — Мне велено доставить вас. Идёмте.

Грейн, сидевший напротив, побледнел.

— Ло… — начал он.

— Всё нормально, — Лололошка поднялся, одёрнул доспех, поправил шарф. — Жди здесь.

— Но…

— Я сказал — нормально.

Он не знал, нормально ли это на самом деле. Но показывать страх перед Грейном не хотелось. Тот и так за него трясся.

По дороге во дворец он пытался угадать, что задумала Кретчи. Новую гадость? Очередную порцию похвалы, чтобы окончательно испортить ему репутацию? Или что-то похуже? Он терялся в догадках. Эта женщина была непредсказуема, как кошка — никогда не знаешь, погладит или выпустит когти.

Дворец встретил его прохладой и запахом лавандовой воды. Посыльный провёл его не в Тронный зал, а в боковую галерею — узкий коридор с высокими окнами, залитый утренним солнцем. В конце коридора была дверь. Тяжёлая, дубовая, с серебряной ручкой в виде птичьей лапы.

— Входите, — сказал посыльный и удалился.

Лололошка толкнул дверь.

Кабинет Кретчи был… неожиданным. Он ожидал увидеть что-то мрачное, готическое, с чучелами врагов на стенах. Но комната оказалась светлой, почти уютной. Огромное окно во всю стену выходило на город, заливая комнату солнцем. Вдоль стен стояли книжные шкафы — не декоративные, а реально забитые книгами, с потрёпанными корешками и закладками. На подоконнике, в глиняном горшке, рос какой-то неприхотливый цветок. Пахло чаем и бумагой.

Сама Кретчи сидела за письменным столом и что-то писала. При виде Лололошки она отложила перо и улыбнулась. Улыбка была тёплой, почти ласковой.

— А, Лололошка! Проходи, не стесняйся. Чаю?

Он замер на пороге. Чай? Она предлагает ему чай?

— Я… нет, спасибо.

— Ну как знаешь. — Она поднялась из-за стола и сделала несколько шагов навстречу. Её движения были плавными, крылья чуть приподняты, фиолетовое одеяние струилось за ней, как вода. — А я выпью. У меня сегодня с утра столько дел, что голова кругом. А ты, говорят, скучаешь в гарнизоне?

— Я не скучаю, — осторожно ответил Лололошка. — Я служу.

— Служишь, — Кретчи кивнула, беря со стола чашку. — И, судя по отчётам, служишь хорошо. Даже отлично. Дисциплина, выправка, уважение товарищей… — она сделала глоток и посмотрела на него поверх чашки. — И скромность. Это редкое качество. Особенно для человека.

Он не знал, что на это ответить, поэтому промолчал.

— Я долго думала, — продолжала Кретчи, — как лучше использовать твой потенциал. Такие солдаты, как ты, не должны прозябать в караулах. Это пустая трата таланта. — Она поставила чашку и подошла ближе. — Я хочу предложить тебе новую должность. При дворце.

Лололошка моргнул.

— Какую должность?

— Официально — помощник советника по военным вопросам. Звучит скромно, но на деле — ты будешь моим правой рукой. Будешь присутствовать на совещаниях. Консультировать по вопросам, касающимся человеческого населения. Я ценю твоё мнение, Лололошка. — Она произнесла его имя с какой-то особенной интонацией, мягкой и интимной, будто пробовала на вкус. — Ты не такой, как другие. Ты это знаешь, и я это знаю.

Он стоял, переваривая услышанное. Помощник советницы. При дворце. В двух шагах от неё. Это была ловушка — он чувствовал это каждой клеткой. Но ловушка была выстлана таким мягким бархатом, что отказаться было почти невозможно.

— Я простой солдат, — сказал он наконец. — Я не разбираюсь в политике.

— Политике можно научиться, — Кретчи улыбнулась. — А вот честности и смелости — нет. Ты обладаешь тем, чего не купишь за золото. И я хочу, чтобы это служило королевству. — Она сделала ещё шаг. Теперь они стояли совсем близко. — И мне.

Последнее слово она произнесла почти шёпотом.

Лололошка почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было… слишком. Слишком близко. Слишком лично. От неё пахло какими-то цветами — горьковатыми, терпкими. И этот запах странно кружил голову.

— Я… мне нужно подумать, — сказал он, отступая на полшага.

— Конечно, — Кретчи не переставала улыбаться. — Думай. Но не слишком долго. Такие предложения не делают дважды.

Она протянула руку и, прежде чем он успел отреагировать, легонько коснулась его плеча. Её пальцы были прохладными, и прикосновение длилось всего секунду — но Лололошка ощутил его кожей ещё долго после того, как она убрала руку.

— Иди. И жди от меня вестей.

Он вышел из кабинета, чувствуя себя так, будто его окунули в ледяную воду, а потом сразу в горячую. Мысли путались. Что это было? Зачем ей это? Какой в этом смысл?

Одно он знал точно: Кретчи только что сделала ход. И ход этот был намного опаснее, чем все предыдущие.

---

Весть о том, что Лололошку вызывали к советнице и предложили должность при дворце, распространилась по гарнизону быстрее пожара. К обеду об этом знали уже все — от кашевара до капитана Вальтера. И реакция была именно такой, какую Кретчи и планировала.

— Ну вот, — громко сказал кто-то за соседним столом, когда Лололошка вошёл в столовую. — Любимчик пришёл. Расступись, дайте дорогу.

— Говорят, ему должность дали, — подхватил другой. — У советницы под крылышком теперь греться будет.

— В прямом смысле под крылышком, — хохотнул третий. — Вы же знаете, она любит… приближать.

Лололошка стиснул зубы и прошёл к своему месту. Грейн уже сидел там с выражением лица «я-же-говорил».

— Ло, — прошептал он. — Что там было?

— Потом.

— Но…

— Я сказал — потом.

Он сел и уставился в тарелку. Есть не хотелось.

За соседним столом продолжали перешёптываться. До него долетали обрывки фраз: «…продался с потрохами…», «…а мы-то думали, он за людей…», «…все они такие, как только власть почуют…».

Лололошка сжимал ложку так, что костяшки побелели. Ему хотелось встать и заорать: «Я не продавался! Я ничего ей не обещал! Я даже не хочу эту чёртову должность!» Но он знал, что это бесполезно. Оправдания только разожгут подозрения. Кретчи выбрала идеальный яд: чем громче он будет отрицать, тем виноватее будет выглядеть.

— Ло, — снова начал Грейн, — послушай…

— Грейн, — перебил он тихо, — ты мне веришь?

Грейн замер. Потом медленно кивнул.

— Верю.

— Тогда просто поверь. Я не с ней. Я против неё. Но сейчас я не могу ничего объяснять. Понял?

— Понял, — Грейн сглотнул. — Но другие… они же не понимают.

— Знаю.

День тянулся бесконечно. На тренировке Лололошка заметил, что с ним избегают вставать в пару. В карауле сослуживцы не разговаривали с ним. Даже Кип, обычно болтливый, смотрел в сторону и что-то мямлил.

К вечеру Лололошка чувствовал себя прокажённым.

---

На следующий день Кретчи явилась в гарнизон лично.

Это было неслыханно. Советница не посещала военные части — по крайней мере, не делала этого без официального повода. Но сегодня у неё был повод. Она прибыла с инспекцией.

Капитан Вальтер выстроил весь личный состав на плацу. Солдаты stood ровными рядами, и Лололошка среди них — в третьей шеренге, стараясь быть как можно незаметнее. Но он знал: не получится. Она приехала из-за него.

Кретчи прошла вдоль строя, сопровождаемая свитой из дворцовых чиновников. Она двигалась, как королева — медленно, величественно, задерживаясь то тут, то там, чтобы задать вопрос или сделать замечание. Её серые крылья были идеально ухожены, солнце играло на кончиках перьев. Солдаты замирали, когда она проходила мимо.

У третьей шеренги она остановилась.

— Лололошка, — произнесла она, и её голос разнёсся по всему плацу. — Выйди из строя.

Он подчинился. Вышел, чувствуя на себе сотни глаз.

— Я хочу лично поблагодарить тебя перед товарищами, — сказала Кретчи громко, явно в расчёте на аудиторию. — За инициативу. За смелость. За то, что не побоялся прийти во дворец и говорить правду. Такие солдаты — опора трона.

Она подошла ближе. Взяла его за руку. Её пальцы снова были прохладными, но прикосновение на этот раз длилось дольше.

— Я уже говорила тебе и повторю при всех: ты достоин большего. Должность при дворце — только начало. Я вижу в тебе будущее, Лололошка. Большое будущее.

По строю пробежал шёпот. Кто-то кашлянул. Кто-то тихо присвистнул.

— И не только в службе, — добавила Кретчи, и её голос стал тише, интимнее. Она наклонилась чуть ближе, так, что её дыхание коснулось его щеки. — Ты интересный мужчина. Очень интересный.

Лололошка замер. Его лицо вспыхнуло — он чувствовал, как краска заливает щёки, и ненавидел себя за это. Он не должен был краснеть. Он должен был сохранять спокойствие. Но чёртова бледная кожа всегда его выдавала.

Она заметила его смущение. И улыбнулась — уголками губ, почти незаметно. Это была улыбка хищника, который только что понял, что добыча у него в когтях.

— Можешь вернуться в строй, — сказала она уже громче. — И помни моё предложение.

Он вернулся на своё место, чувствуя, как горят уши. Рядом стоял Грейн, и даже он ничего не сказал — только покосился с выражением, в котором смешивались жалость и ужас.

Инспекция продолжалась ещё около часа. Кретчи обошла казармы, проверила провиантские склады, поговорила с офицерами. Но Лололошка уже не следил за ней. Он стоял в строю, глядя прямо перед собой, и внутри у него бушевала смесь злости, стыда и растерянности.

Она играла с ним. Как кошка с мышью. И он ничего не мог с этим сделать.

Или мог?

---

Вечером он сидел на своей койке, уткнувшись лицом в ладони. Грейн сидел рядом, не решаясь заговорить. Остальные солдаты старательно делали вид, что Лололошки не существует.

— Я должен уйти, — вдруг сказал он.

— Что?! — Грейн подскочил. — Уйти куда?!

— Из армии. Из города. Может… из этого мира.

— Ты с ума сошёл?!

Лололошка поднял голову. Его глаза за тёмными очками были красными от усталости.

— Грейн, посмотри на меня. Я стал для них предателем. Кем-то, кто продался Кретчи. Меня теперь ненавидят и люди, и полуголуби — люди за то, что я якобы переметнулся, полуголуби за то, что я человек. Я не могу здесь находиться. Если я уйду — всё успокоится. Кретчи потеряет интерес. А вы… вы будете в безопасности.

— В безопасности?! — Грейн вскочил и заметался перед койкой. — Да если ты уйдёшь, она просто найдёт другого! Или ещё что похуже придумает! Ло, ты единственный, кто вообще пытается что-то сделать!

— Я ничего не сделал, — глухо сказал Лололошка. — Я только наломал дров. Пошёл к королю — теперь меня называют шпионом. Поговорил с Кретчи — теперь меня называют её любовником. Я не герой, Грейн. Я проблема.

— Ты не проблема! Ты… — Грейн замялся, подбирая слова. — Ты мой друг! Единственный, кто верит, что я смогу открыть пекарню! Ты кашу доедаешь, даже когда она несъедобная! Ты…

— Грейн.

— Что?!

— Мне паршиво. Очень паршиво. И я не знаю, что делать.

Грейн уставился на него. Потом сел обратно на койку и тихо сказал:

— Давай я тебе чаю принесу.

— Давай.

Грейн убежал на кухню, а Лололошка остался сидеть в темноте. Слёзы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. Не сейчас. Не здесь.

Он думал о том, что сказала Кретчи. «Ты интересный мужчина.» Она произнесла это так, будто пробовала вино. С интересом. С удовольствием. И от этого было особенно мерзко.

Он вспомнил другие миры. Других женщин, которые играли с ним так же. Других злодеев, которые носили маски доброжелателей. Всё повторялось. Всё всегда повторялось.

Может, он и правда был героем. Не потому что хотел. А потому что мир, кажется, не оставлял ему выбора.

---

Через три дня он узнал, что его переводят.

Приказ пришёл утром, за подписью самой Кретчи. Отныне рядовой Лололошка прикомандировывался к дворцовой страже. С повышением жалованья. И с личной благодарностью от советницы.

— Вот видишь, — сказал Грейн, прочитав приказ через его плечо. — Ты ей нужен. Зачем-то.

— Вот именно — зачем-то, — мрачно ответил Лололошка. — И это «зачем-то» мне очень не нравится.

Но выбора не было. Приказ есть приказ. Завтра он отправлялся во дворец.

А сегодня…

Сегодня ему нужно было попрощаться.

Глава 7.

Переезд во дворец оказался делом куда более муторным, чем Лололошка ожидал. Он-то думал: собрал вещи, отдал честь, ушёл. Но бюрократия даже в сказочном королевстве оставалась бюрократией.

Сначала нужно было подписать обходной лист. Потом — получить новое обмундирование у дворцового каптенармуса, старого полуголубя по имени Арчибальд, который, казалось, ненавидел всё живое, а людей в особенности. Потом — пройти инструктаж у начальника дворцовой стражи, капитана Маркуса, сухого как палка мужчины с белыми висками и уставшим лицом человека, который уже двадцать лет охраняет короля и не ждёт от жизни ничего хорошего.

— Значит так, — сказал Маркус, меряя Лололошку взглядом. — Ты теперь во внутреннем периметре. Это не ворота караулить. Здесь другие правила. Первое: рот закрыт, пока тебя не спросят. Второе: к королю без вызова не лезть. Третье: к советнице без вызова тем более не лезть. Четвёртое: если видишь что-то странное — докладываешь мне, а не бежишь разбираться сам. Вопросы?

— Никак нет, — ответил Лололошка.

— Вот и славно. Вопросов у него нет. Все они так говорят поначалу.

Лололошка не стал уточнять, что именно «все они» и что с ними стало потом. Ему выдали форму — тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами, форменный плащ и новенькую перевязь для меча. Выглядело это всё непривычно нарядно. Почти щегольски. Он покрутился перед мутным зеркалом в караульном помещении и почувствовал себя ряженым.

Шарф, конечно, остался при нём. Форма формой, а некоторые вещи не обсуждаются.

— Красавчик, — прокомментировал Грейн, который помогал ему тащить нехитрые пожитки. — Прямо жених.

— Заткнись.

— Серьёзно! Тебе идёт синий. К глазам.

— Грейн, у меня глаза синие.

— Ну вот! И форма синяя! Гармония! — Грейн развёл руками, чуть не выронив узелок с вещами. — Ты теперь весь из себя гармоничный. Советница оценит.

Лололошка посмотрел на него долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Грейн осёкся.

— Ладно-ладно, молчу. Но ты это… осторожнее там. Она странная.

— Я заметил.

— Нет, я не про политику. Я про… ну… ты видел, как она на тебя смотрит?

— Как?

— Как кот на сметану. Я бы на твоём месте запирал дверь на ночь.

— Грейн!

— А что?! Я просто предупреждаю! Друг я тебе или кто?

Лололошка вздохнул, подхватил узелок и направился к выходу из казармы, где ему предстояло прожить последние несколько часов. У дверей он остановился. Обернулся.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

— Ой, да ладно, — Грейн смутился и начал ковырять носком пол. — Ты это… заходи в гости. Когда сможешь. Если тебя там не съедят.

— Постараюсь.

— И пиши! Или передавай весточки! Через Кипа, что ли… он теперь в город бегает…

— Обязательно.

Они обнялись — неуклюже, по-мужски, хлопая друг друга по спинам. Лололошка вдруг почувствовал, как в горле встал ком. Этот рыжий дурак с вечно развязанным шнурком стал ему ближе, чем многие, с кем он странствовал годами. Может быть, потому что не ждал от него подвигов. Просто был рядом.

— Ладно, иди уже, — буркнул Грейн, отворачиваясь. — А то ещё расплачусь, позорище.

— Ты? Расплачешься? Ты же боевой солдат.

— Боевой солдат тоже плачет! Просто никто не видит!

— Я никому не скажу.

— Вот и не говори! — Грейн шмыгнул носом и, не оборачиваясь, зашагал прочь. На полпути он споткнулся о развязанный шнурок и чуть не упал. Лололошка усмехнулся. Всё было как обычно.

Он подхватил вещи и зашагал к дворцу.

---

Дворцовая стража жила в отдельном крыле — длинном здании, примыкавшем к основному дворцу. Комнаты здесь были маленькие, но отдельные. Лололошке выделили каморку с узким окном, выходившим во внутренний двор. Из окна были видны кусты роз, аккуратно подстриженные в форме летящих птиц. Садовник, наверное, был полуголубем.

Он разложил вещи, повесил шарф на спинку стула, сел на кровать и выдохнул. Тишина. После казармы, где вечно кто-то орал, смеялся или играл в кости, эта тишина казалась оглушительной.

Что теперь? Ждать, пока Кретчи сделает свой следующий ход? Или попробовать действовать самому?

Он не успел додумать. В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Тилли — тот самый паж, которого Лололошка видел в Тронном зале. Мальчишка выглядел взволнованным.

— Господин Лололошка? Советница Кретчи просит вас прибыть к ней. В её личные покои.

— В покои? — переспросил Лололошка. — Не в кабинет?

— В покои, — подтвердил Тилли, и его голос чуть дрогнул. — Она сказала, что это неофициальный визит. Дружеский.

«Дружеский». Конечно. Как же иначе.

— Скажи, что я скоро буду, — ответил он, вставая. — Дай мне пять минут.

Тилли кивнул и исчез. Лололошка посмотрел на себя в зеркало — то самое, мутное. Поправил воротник. Одернул мундир. Шарф? Нет, шарф он с собой брать не будет. Слишком личное. Слишком его.

— Соберись, — сказал он своему отражению. — Ты видел драконов. Ты видел падение империй. Какая-то птица с манией величия не должна тебя пугать.

Отражение посмотрело на него скептически. Оно явно помнило, как он краснел на плацу.

— Ладно, — признал Лололошка. — Немного пугать. Но не сильно. Пошли.

---

Покои Кретчи находились на верхнем этаже Западной башни. Чтобы попасть туда, нужно было подняться по винтовой лестнице, миновать галерею с портретами предков королевской династии, пройти через маленький зал, где за стеклом хранились древние манускрипты, и наконец оказаться у высокой белой двери с серебряной инкрустацией в виде пера.

Лололошка постучал.

— Войдите, — раздался мелодичный голос.

Он толкнул дверь и вошёл — и замер, стараясь не выдать своего удивления.

Покои советницы были обставлены с тем же вкусом, что и кабинет, но в более… личном ключе. Мягкий ковёр на полу, кремового цвета, пушистый, в котором нога утопала по щиколотку. Стены задрапированы тканью глубокого фиолетового оттенка. В углу — огромная клетка с живыми птицами. Не канарейками, нет — какие-то экзотические создания с золотистыми хохолками и длинными хвостами. Они тихо пересвистывались, глядя на гостя бусинками глаз.

Камин не горел — было тепло. В воздухе плавал всё тот же горьковато-цветочный запах, который Лололошка почувствовал ещё в кабинете. Теперь он был гуще, плотнее. И от него немного кружилась голова.

Сама Кретчи сидела на низком диванчике у окна, поджав под себя ноги. Она была без своего обычного королевского облачения — вместо него на ней было что-то лёгкое, струящееся, небесно-голубое. Крылья свободно раскинулись по спинке дивана. Без посоха, без церемониальной мантии, она выглядела… моложе. И странно беззащитнее.

Но Лололошка уже знал: её беззащитность — это такое же оружие, как и всё остальное.

— А, Лололошка! — она улыбнулась и жестом указала на кресло напротив. — Проходи, садись. Прости за неформальность — после долгого дня хочется немного расслабиться. Надеюсь, ты не против?

— Нет, — сказал он, садясь в кресло. — Я на службе. Мне положено быть там, где прикажут.

— О, брось эти формальности, — она махнула рукой. — Мы не на плацу. Хочешь вина? У меня отличное, из южных виноградников. Легкое, почти не пьянит.

— Спасибо, я не пью.

— Совсем? — она удивлённо подняла бровь.

— Почти. От алкоголя я быстро пьянею и говорю глупости.

— Глупости? — Кретчи улыбнулась, и в её глазах заплясали искорки. — Это даже заманчиво. Может, стоит тебя напоить, чтобы узнать, что ты скрываешь за этой маской молчаливого героя?

— Я не герой, — сказал Лололошка. — И маски у меня нет.

— О, у всех есть маски, — она взяла с подноса изящный бокал с тёмно-рубиновой жидкостью и сделала глоток. — У тебя — одна. У меня — другая. Разница только в том, кто что прячет. Ты прячешь своё прошлое. Я… — она задумалась, — прячу своё будущее.

— Звучит как строчка из стихов.

— А ты разбираешься в стихах? — она оживилась. — Я обожаю поэзию. Пишу сама, знаешь ли. Лирика, элегии… В основном о небе. О полёте. О том, что значит иметь крылья.

— Я не полуголубь, — сказал Лололошка. — Мне трудно понять.

— А я тебе объясню, — она подалась вперёд, и её глаза загорелись. — Полёт — это не просто движение. Это свобода. Абсолютная, ни с чем не сравнимая. Когда ты взмываешь над землёй и смотришь вниз, всё становится маленьким. Проблемы, люди, целые города — всё это такая мелочь. Такая… пыль.

— И что, — спросил Лололошка, — вы смотрите на людей сверху и видите пыль?

Кретчи откинулась обратно и усмехнулась.

— А ты умеешь подлавливать. Нет, я не об этом. Вернее… не совсем об этом. Я говорю о чувстве. О том, что значит быть выше. Не в переносном смысле — в прямом. Мы, полуголуби, рождены для неба. Это наша суть. А люди… — она пожала плечами, — люди рождены для земли. В этом нет ничего обидного. Просто у каждого своё место.

— И своя пыль.

— Ты опять за своё, — она рассмеялась, и смех был удивительно приятным. — Давай оставим политику. Я позвала тебя не для споров. Я хотела познакомиться ближе. Узнать, кто ты такой на самом деле.

— Я солдат.

— Солдат — это форма. А я хочу знать содержание. — Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Откуда ты, Лололошка? Где ты получил эти шрамы? Почему ты носишь эти тёмные очки даже в помещении? И почему ты молчишь так, будто каждое твоё слово — секрет?

Он молчал. Часы на каминной полке тикали, отсчитывая секунды.

— Вот, — сказала Кретчи, — ты снова молчишь. Это интригует. Обычно мужчины любят говорить о себе. А ты — нет. Почему?

— Может, мне нечего рассказывать.

— Не верю, — она покачала головой. — У тебя глаза человека, который видел слишком много. Я знаю этот взгляд. Я видела его в зеркале.

Она встала с диванчика, подошла к нему, остановилась рядом. Её крыло едва заметно задело его плечо — мягкие перья скользнули по ткани мундира. Лололошка замер.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я устала от придворных. От их лживых улыбок, от их трусливого подхалимства. Они смотрят на меня и видят советницу. Или врага. Или инструмент. А ты… ты смотришь иначе. Ты не боишься. И не льстишь. Это… освежает.

Её пальцы коснулись его подбородка — легко, почти невесомо.

— Может быть, — прошептала она, — мы не такие разные, как тебе кажется.

Лололошка перестал дышать. В голове билась одна мысль: это игра. Это всё игра. Но сердце, предательское сердце, колотилось быстрее, чем нужно. Она стояла слишком близко. От неё пахло цветами. Её глаза, серо-голубые, как зимнее небо, смотрели на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Любопытство? Желание? Или просто холодный расчёт?

— Я… — начал он и осёкся, потому что голос прозвучал хрипло. — Я не думаю, что это уместно, госпожа советница.

— Госпожа советница, — повторила она с усмешкой, убирая руку. — Как официально. Хорошо, пусть будет так. Я не тороплюсь. У нас будет много времени, чтобы узнать друг друга лучше.

Она отошла к окну, и напряжение немного спало. Лололошка выдохнул.

— А теперь иди, — сказала Кретчи, не оборачиваясь. — Завтра у нас совет. Ты будешь присутствовать. Как мой помощник. Привыкай к новой роли.

— Как прикажете.

Он встал, поклонился и направился к двери.

— И Лололошка, — окликнула она.

— Да?

— Синий тебе идёт.

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. Сердце всё ещё колотилось.

— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Она была опаснее, чем он думал. Не просто политический враг. Не просто кукловод. Она была… обаятельной. По-настоящему. И это пугало больше всего.

Глава 8.

Шли дни — однообразные, похожие друг на друга, как капли воды.

Лололошка вставал затемно, проверял посты, докладывал капитану Маркусу, сопровождал кого-нибудь из чиновников на скучные совещания и возвращался в свою каморку, когда за окном уже сгущались сумерки. Дворцовая служба оказалась не столько опасной, сколько выматывающе монотонной. Никто не пытался убить короля. Никто не лез через стены. Единственным происшествием за неделю стало то, что придворный лекарь снова пытался заманить его к себе — теперь уже под предлогом «нового метода лечения шрамов с помощью тёплого воска».

— Я здоров, — в десятый раз повторил Лололошка, пятясь по коридору.

— Здоровье — понятие растяжимое! — кричал лекарь ему вслед. — У вас рубец на левой лопатке — это же классический келоид! Дайте мне хотя бы зарисовать его!

— Ни за что.

— Вы губите науку!

— Наука переживёт.

Он ускорил шаг и скрылся за поворотом, пока лекарь не достал блокнот для зарисовок. Этого человека, кажется, хлебом не корми — дай изучить чей-нибудь шрам. Лололошка подозревал, что если однажды он потеряет сознание на территории дворца, то проснётся уже забинтованным, задокументированным и, возможно, экспонатом в каком-нибудь медицинском трактате.

Но в целом — тишина. Покой. Порядок.

И эта тишина его душила.

Он почти ничего не знал о том, что творится в городе. Слухи долетали до дворца обрывками — кто-то что-то слышал от кого-то, кто приходил с рынка, кто-то пересказывал разговор двух купцов, случайно подслушанный у ворот. Картина складывалась мутная, неполная, но даже по этим клочкам Лололошка понимал: лучше не становится.

Однажды он попытался расспросить Тилли. Мальчишка часто бегал по поручениям в город и мог знать больше других.

— Тилли, — окликнул он пажа, когда тот пробегал мимо с кипой бумаг. — Как там в городе?

Тилли замер, оглянулся по сторонам и почему-то перешёл на шёпот:

— Плохо, господин Лололошка. Очень плохо.

— Что именно?

— Людей бьют, — Тилли сглотнул. — Почти каждый день. Вчера у Южных ворот толпа полуголубей… они напали на пекарню. Прямо среди бела дня. Перевернули прилавки, муку рассыпали, хозяину сломали руку. Стражники стояли рядом. Просто смотрели.

— А король? — спросил Лололошка, чувствуя, как внутри закипает злость. — Почему никто не доложит королю?

— Докладывают, — Тилли опустил глаза. — Но только то, что советница считает нужным.

Лололошка стиснул зубы.

— Что ещё?

— В Жестяном переулке опять пожар был. И на Стекольной улице — драка. И ещё… — Тилли запнулся. — Ещё говорят, что пропали несколько человек. Из людских кварталов. Просто вышли из дома и не вернулись.

— Почему мне никто не сказал?!

— А кому вы нужны, господин Лололошка? — вырвалось у Тилли, и он тут же покраснел. — Простите! Я не хотел… Я просто…

— Всё нормально, — Лололошка выдохнул, пытаясь успокоиться. — Ты прав. Кому я здесь нужен.

Он отошёл к окну и уставился на город, раскинувшийся внизу. Белые башни, красные крыши, зелень садов. Сверху всё выглядело мирно. Идиллически. Но там, внизу, людей ломали, как сухие ветки. А он сидел здесь, в золотой клетке, и ничего не мог сделать.

Это было невыносимо.

---

Кретчи вызывала его к себе почти каждый день.

Не по делу — дел у неё для него, как выяснилось, почти не было. Иногда она просила принести чай (хотя для этого существовали слуги). Иногда — переложить бумаги с одного края стола на другой (потому что «у тебя это получается аккуратнее»). Иногда — просто посидеть рядом, пока она работает, и «составить компанию, потому что вокруг одни льстецы и дураки».

— Ты не льстец, — говорила она, не отрываясь от документа. — И это редкое качество. Ты даже не представляешь, как утомительно, когда тебе постоянно улыбаются в лицо, а за спиной мечтают всадить нож.

— Могу представить, — отвечал Лололошка, стоя у двери навытяжку.

— Не сомневаюсь. У тебя такой вид, будто тебе уже всаживали. Причём неоднократно. — Она бросала на него короткий взгляд поверх бумаги, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только деловой интерес. Как у аукциониста, оценивающего товар.

Лололошка молчал. Ему было некомфортно. Очень некомфортно. Но он терпел — потому что приказ есть приказ, а он всё ещё был солдатом.

Однажды она вызвала его вечером, когда за окном уже горели фонари.

— Проходи, — сказала она, открывая дверь. — Я сегодня в настроении почитать. Послушаешь.

— Стихи? — уточнил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— А ты становишься догадливее. Да, стихи. Мои, разумеется. Садись.

Он сел в кресло, в котором сидел в прошлый раз. Кретчи взяла со стола небольшую тетрадь в тёмно-фиолетовом переплёте, раскрыла и начала читать.

Голос у неё был глубокий, обволакивающий. Она читала о небе, о звёздах, о крыльях, рассекающих облака. О свободе, которая доступна лишь тем, кто рождён для полёта. О земле, которая удел бескрылых, — и о том, как спокойна и правильна эта данность.

Лололошка слушал. Стихи были красивые. Настоящие, не графоманские. Если бы он не знал, кто их автор, — может быть, даже восхитился бы. Но он знал. И каждое слово падало в тишину с двойным смыслом.

— Ну? — спросила она, закрывая тетрадь. — Что скажешь?

— Красиво, — честно ответил он. — Но я не уверен, что согласен с тем, о чём вы пишете.

— О, я и не жду, что ты согласишься, — она улыбнулась. — Ты человек. Тебе трудно понять. Но я ценю твою честность. Она по-своему очаровательна.

— Вы говорите это как учёный, который хвалит подопытную мышь за то, что она не кусается.

Кретчи расхохоталась. Искренне, запрокинув голову.

— А ты умеешь быть забавным! — отсмеявшись, она посмотрела на него с новым выражением. — Знаешь, Лололошка, мне нравится, что ты не пресмыкаешься. Но мне не нравится, что ты лезешь не в своё дело. Поэтому я и держу тебя здесь. Чтобы ты не путался под ногами.

Он опешил. Такой прямоты он не ожидал.

— Вы… просто хотите, чтобы я не мешал?

— Именно. — Она взяла со стола бокал с водой и сделала глоток. — Ты создал мне проблемы, когда пошёл к королю. Небольшие, но неприятные. Теперь ты будешь здесь, под присмотром, и делать то, что я скажу. А твои друзья в городе… что ж, они как-нибудь справятся. Или нет. Это уже не твоя забота.

Лололошка почувствовал, как внутри поднимается холодная, тёмная злость. Та самая, которую он обычно давил в зародыше. Сейчас давить не хотелось.

— Вы думаете, я буду просто сидеть и смотреть?

— Я думаю, — Кретчи поставила бокал и сложила руки на коленях, — что ты разумный человек. И понимаешь: если ты дёрнешься, пострадают те, кто тебе дорог. Грейн, кажется? Такой рыженький, с синяками? Он сейчас в Восточном гарнизоне, на голодном пайке. И если ты сделаешь что-то, что мне не понравится… — она сделала паузу, — я могу сделать так, что ему станет ещё хуже.

— Вы угрожаете моему другу?

— Я не угрожаю, — она улыбнулась. — Я информирую. Чтобы ты лучше понимал своё положение.

В комнате повисла тишина. Птицы в клетке перестали петь, будто почувствовали напряжение.

— За что вы меня так ненавидите? — спросил Лололошка. — Я же просто солдат. Обычный. Что я вам сделал?

— Ненавижу? — Кретчи подняла бровь. — О нет, мой дорогой. Ненависть — слишком сильное чувство, чтобы тратить его на тебя. Ты для меня — помеха. Маленький камешек, который попал в туфлю. Я просто убираю его, чтобы не мешал идти. И в данном случае — оставляю при себе, чтобы не потерялся.

— Как трофей, — сказал он.

— Можно и так, — она кивнула. — Трофей. Напоминание о том, что даже самые смелые люди в конце концов оказываются там, где я хочу их видеть.

Лололошка смотрел на неё, и впервые за долгое время ему хотелось не просто уйти — ему хотелось ударить. Прямо в это бледное, красивое, надменное лицо. Но он сдержался. Потому что она была права. Грейн. Грейн был в городе. Беззащитный.

— Я могу идти? — спросил он сквозь зубы.

— Конечно, — она махнула рукой. — Беги. Отдыхай. Завтра у нас совет, не забудь.

Он вышел, грохнув дверью чуть сильнее, чем следовало.

Кретчи посмотрела на закрытую дверь и улыбнулась.

— Какой эмоциональный, — пробормотала она себе под нос. — Прелесть.

---

Вернувшись в свою каморку, Лололошка долго сидел на кровати, глядя в стену. Эмоции бурлили в нём, как вода в котле. Злость. Бессилие. Тоска. И под всем этим — глубокая, выматывающая усталость.

Он вспомнил, как пришёл в этот мир. Как увидел Либерфинис — белые башни, крылатых людей, сияющего короля на троне. Как подумал: «Здесь красиво. Здесь, может быть, я смогу просто жить.»

Наивный.

Он вспомнил своё первое утро в гарнизоне. Торвальд орал на новобранцев. Грейн споткнулся о ведро и облился водой. Кип пытался застегнуть доспех и застегнул его задом наперёд. Они смеялись, ругались, ели кашу и были живыми. Настоящими.

Теперь он был здесь. В золотой клетке. Один.

Он стянул очки и потёр глаза. Без очков он чувствовал себя голым — ещё одна уязвимость, которую он не любил показывать. Но сейчас ему было плевать.

— Что мне делать? — спросил он у пустой комнаты.

Комната не ответила. Только ветер за окном прошелестел ветвями.

Он подумал о том, чтобы уйти. Просто уйти. Произнести заветное слово, шагнуть в портал — и всё. Нет Лололошки, нет проблемы. Кретчи останется с носом. А он окажется где-нибудь ещё. В новом мире. С новыми людьми. С новыми проблемами. Потому что они всегда одинаковые.

Эта мысль крутилась в голове уже не первый день. Он засыпал с ней и просыпался. Она стала привычной, как зубная боль. И от этого становилось ещё тоскливее.

В дверь постучали.

Он вздрогнул.

— Кто там?

— Это Тилли, господин Лололошка. Можно?

— Входи.

Мальчишка проскользнул внутрь, прижимая к груди какой-то свёрток.

— Вот, — сказал он, протягивая свёрток. — Это вам.

Лололошка развернул бумагу. Внутри лежала маленькая булочка с корицей. Ещё тёплая.

— Откуда? — спросил он, чувствуя, как что-то сжимается в горле.

— Я в город бегал, — Тилли опустил глаза. — Там, у Восточных ворот, булочник ещё держится. Я вспомнил, что вы говорили про булочки с корицей. Ну, когда с капитаном Маркусом разговаривали. Вот… решил купить.

Лололошка держал булочку в руках и не знал, что сказать. Корица. Грейн мечтал печь такие в своей пекарне. Тёплые булочки с корицей.

— Спасибо, — сказал он наконец, и голос прозвучал глухо. — Тилли, ты… ты хороший.

— Я просто паж, — Тилли пожал плечами. — Но я вижу, что вы хороший. И что вам тут плохо. Я не могу помочь по-крупному, но…

— Ты уже помог, — перебил Лололошка. — Больше, чем ты думаешь.

Тилли улыбнулся и убежал, а Лололошка остался сидеть с булочкой в руках.

Он не заплакал. Но был близок к этому.

---

Ночью ему не спалось. Он ворочался, считал трещины на потолке, снова ворочался.

Он не мог уйти.

Не мог остаться.

Не мог сидеть сложа руки.

Значит, нужно было действовать. Осторожно, хитро, но действовать. Кретчи думала, что запирает его в клетке. Но клетку можно открыть изнутри — если найти правильный ключ.

Перед сном он достал из-под подушки старую, смятую записку — ту самую, с угрозами. Разгладил её. Перечитал.

— Ничего, — прошептал он. — Посмотрим, кто кого.

И заснул с этой мыслью. Впервые за много дней — спокойно.

Глава 9.

Грейн Фостер сидел на краю плаца, свесив ноги в канаву, и мрачно жевал травинку. Солнце пекло затылок, пот катился по вискам, но идти в казарму не хотелось. В казарме было душно, воняло портянками и дурными новостями.

— Фостер! — рявкнул за спиной сержант Торвальд. — Ты чего расселся? У тебя увольнительная через час, а ты до сих пор не побрит!

— А смысл? — буркнул Грейн, не оборачиваясь. — В город идти всё равно стрёмно.

Торвальд хотел было гаркнуть что-то про «смысл в дисциплине», но осёкся. Потому что Грейн был прав. И Торвальд это знал.

— Давай хотя бы форму приведи в порядок, — сказал он уже тише. — А то позоришь гарнизон.

Грейн вздохнул и поднялся. Уже третью неделю город напоминал пороховую бочку, на которой кто-то плясал с факелом. Погромы случались почти каждый день. Полуголуби — молодые, горячие, с нашивками «Лиги Чистого Неба» на рукавах — ходили по улицам группами и искали повод для драки. Повод находился всегда. Не так посмотрел. Не туда зашёл. Недостаточно быстро уступил дорогу.

Человеческая стража бездействовала — ей просто не давали вмешиваться. Полуголуби-стражники либо отворачивались, либо сами участвовали в избиениях. А жаловаться было некому. Восточный гарнизон, где ещё сохранялось какое-то подобие порядка, сидел на голодном пайке — поставки продовольствия задерживались уже вторую неделю. Солдаты были злые, уставшие и всё чаще посматривали друг на друга не как на товарищей, а как на врагов.

А из дворца — тишина. Ни указов. Ни проверок. Ни слова от короля.

— Может, сходить к Ло? — пробормотал Грейн, почёсывая подбородок. — Он же во дворце. Может, узнает…

— К кому? — переспросил проходивший мимо Кип.

— К Лололошке. Ну, в гости. Он же теперь дворцовый стражник.

— Ага, иди, — хмыкнул стоявший рядом Сильван. — Тебя туда пустят, как же. Ты вообще в курсе, что он теперь личный помощник Кретчи? Спит, небось, в соседних покоях. Может, даже в одних.

— Заткнись, — устало сказал Грейн.

— А что? Правда глаза колет? Твой друган быстро сообразил, с кем дружить надо. Пока вы тут в дерьме копаетесь, он во дворце чаи гоняет. С советницей. Близко. Очень близко.

Грейн сжал кулаки, но сдержался. Он помнил, что говорил Ло: «Не доверяй ему». И он не доверял. Но слова Сильвана всё равно задевали. Не потому, что он верил в них. А потому, что вокруг верили. С каждым днём всё больше солдат шептались за спиной, что Лололошка продался, переметнулся, стал ручной зверушкой Кретчи. И что его поход к королю был спектаклем.

— Он не такой, — тихо сказал Кип. — Я знаю, что не такой.

— Откуда ты знаешь? — осклабился Сильван. — Ты с ним в разведку ходил? Или просто веришь?

— Верю, — ответил Кип и посмотрел Сильвану прямо в глаза. — У меня чутьё.

— Чутьё у него, — фыркнул Сильван и отошёл.

Грейн молча смотрел ему вслед. Потом повернулся к Кипу:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что веришь.

— Я не ему верю, — Кип пожал плечами. — Тебе. Ты же его друг. А ты нормальный. Значит, и он нормальный.

Грейн хотел ответить что-то тёплое, но тут с плаца раздался крик Торвальда — и пришлось бежать строиться.

---

А в Западной башне тем временем кипела работа. Кретчи стояла у стола, на котором была расстелена огромная карта королевства, и водила по ней коготком, отмечая точки. Вокруг неё собрались те, кого она называла «своими» — трое полуголубей из знатных семей и один нервный человечек по имени Бартоломью, который заведовал дворцовыми финансами и боялся Кретчи до икоты. Орион, как всегда, стоял в углу и молча записывал.

— Здесь, — Кретчи ткнула в точку на карте, обозначавшую Жестяной переулок, — нападение на лавку скобяных изделий. Устроили мои люди. Свидетели подтвердили, что нападавшие были людьми. Слухи уже пошли.

— Отлично, — кивнул один из полуголубей. — Ещё пара таких акций — и люди начнут бояться своих же.

— Нет, — Кретчи покачала головой. — Бояться начнут все. Люди будут бояться полуголубей, полуголуби будут бояться людей. Страх — это клей, который склеит мою власть.

— А король? — спросил второй. — Он же всё ещё на троне. Если он узнает…

— Не узнает, — отрезала Кретчи. — Король занят.

— Чем?

— Своей музыкой. Своими книгами. Своими разговорами с цветами в саду. — Она усмехнулась. — Виант думает, что правит. На самом деле он просто живёт во дворце и не мешает. А я делаю всё остальное.

— Но если он всё-таки вмешается?

Кретчи подняла глаза. Взгляд был холодный, как лезвие.

— Не вмешается. Я позабочусь.

Бартоломью, тихо стоявший в углу, сглотнул. Он подписывал бумаги, которые давала Кретчи, и старался не думать, что именно они значат. Но иногда, по ночам, он просыпался в холодном поту и думал: «Я соучастник».

А утром снова шёл на службу. Потому что бояться Кретчи было проще, чем бояться за свою жизнь.

---

Виант сидел в саду.

Это был его любимый уголок — маленькая скамейка под старой яблоней, откуда открывался вид на фонтаны и розовые кусты. Он приходил сюда, когда хотел побыть один — без советников, без просителей, без протокола. Только он, яблоня и птицы.

Сегодня он взял с собой флейту. Простую, деревянную, с потёртым мундштуком — подарок старого друга, который давно умер. Виант поднёс флейту к губам, дунул — и извлёк звук, напоминавший скрип несмазанной двери.

Птицы на ветках замолчали.

— Не нравится? — спросил он у птиц. — Понимаю. Мне самому не нравится. Но я тренируюсь.

Птицы не ответили. Одна, самая смелая, повернулась к нему задом.

— И ты туда же, — вздохнул Виант. — Ладно.

Он снова дунул. Звук получился ещё хуже.

— Ваше Величество? — раздался голос из-за кустов.

Виант обернулся. Из-за розовых кустов вышел Тилли, держа в руках поднос с чаем.

— Тилли! — обрадовался король. — Ты как раз вовремя. Скажи, у тебя есть музыкальный слух?

— Н-ну… — замялся Тилли. — Матушка говорила, что я неплохо пою в храмовом хоре…

— Отлично! — Виант просиял. — Тогда послушай и скажи честно. Только честно.

Он поднёс флейту к губам и выдал трель, от которой у Тилли чуть не подкосились ноги.

— Ну?

Тилли открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это… очень… выразительно, Ваше Величество.

— Выразительно, — повторил Виант задумчиво. — Хорошее слово. Уклончивое. Ты будешь дипломатом, Тилли.

— Спасибо, Ваше Величество.

— Не за что. Ставь чай и садись. Расскажи, что в городе.

Тилли замер. Чайник в его руках чуть дрогнул.

— В городе… всё как обычно, Ваше Величество.

— Тилли, — Виант посмотрел на него своими светло-серыми глазами, и в них не было обычной рассеянности. Только грусть. — Я старше тебя в три раза. Я знаю, когда мне врут.

Тилли опустил глаза.

— Советница говорит, что всё в порядке, — прошептал он. — Что город живёт обычной жизнью. Что волнения, о которых докладывал тот солдат, прекратились.

— И ты веришь?

— Я не могу не верить, Ваше Величество. Я всего лишь паж.

Виант долго смотрел на него. Потом взял чашку, сделал глоток и поморщился.

— Остыл, — сказал он. — Ладно. Иди.

Тилли поклонился и исчез, а Виант остался сидеть под яблоней. Он смотрел на фонтаны, на розы, на птиц, но мысли его были далеко. Где-то в городе. Где-то рядом с тем странным солдатом, который приходил к нему и говорил правду.

Почему он не проверил? Почему просто поверил Кретчи, когда она сказала, что всё улажено? Почему позволил делам затянуть себя, как паутина затягивает муху?

Он не знал ответа. Или боялся его узнать.

— Лололошка, — пробормотал он вслух. — Интересное имя. Надо бы с ним поговорить.

Но он не знал, что Лололошка теперь служит во дворце. И что Кретчи делает всё, чтобы их разговор не состоялся.

---

— Ты сегодня задумчивый, — заметила Кретчи, отрываясь от бумаг.

Лололошка стоял у двери, глядя в стену.

— Я всегда задумчивый.

— Нет. Обычно ты просто молчишь. А сегодня ты молчишь с выражением. — Она отложила перо и подпёрла подбородок рукой. — О чём думаешь? О доме? О друзьях? О Грейне?

Он не ответил.

— Можешь не говорить, — продолжала она. — Я и так знаю. Ты думаешь о том, что там, внизу, всё плохо. А ты здесь, и ничего не можешь сделать.

— Вы читаете мысли?

— Я читаю лица. Твоё — особенно легко. Ты не умеешь скрывать эмоции.

— Я скрываю. Просто сегодня не получается.

— Плохо спал?

— Плохо думал.

Она усмехнулась.

— Думать вредно. Особенно таким, как ты. Ты же солдат. Твоё дело — исполнять приказы.

— Я не просто солдат, — сказал он тихо.

— О, я знаю, — Кретчи встала и подошла к нему ближе. — Я знаю, что ты не просто солдат. Ты что-то другое. Что-то, чего я пока не понимаю. Но я узнаю. Время есть.

Она остановилась совсем рядом. Её глаза смотрели на него изучающе, холодно, без всякой примеси романтики. Как смотрят на загадку, которую нужно разгадать. Или на инструмент, который можно использовать.

— Пока что, — сказала она, — ты здесь. И ты никуда не денешься. Привыкай.

Она вернулась к столу, а Лололошка остался стоять, глядя в стену и думая о том, что если он не выберется из этой клетки, то сойдёт с ума.

---

Вечером Лололошка снова сидел в своей каморке и смотрел в стену. За окном темнело, где-то вдалеке лаяла собака, а из города доносился смутный гул — не разобрать, праздник или драка.

Стук в дверь. Знакомый, торопливый.

— Тилли?

Мальчишка проскользнул внутрь быстрее обычного. Вид у него был запыхавшийся, глаза горели.

— Господин Лололошка! — зашептал он. — Я узнал! Король спрашивал о вас!

Лололошка вскочил.

— Что?!

— Да! Сегодня в саду! Он спросил, как дела в городе, я не сказал, но потом он задумался и сказал: «Надо бы с ним поговорить». Про вас! Он вас помнит!

Сердце Лололошки заколотилось. Если король его помнит, если хочет поговорить — это шанс. Может быть, единственный.

— Тилли, — он схватил мальчишку за плечи. — Ты можешь передать ему что-то от меня? Так, чтобы никто не знал?

Тилли подумал.

— Наверное… да. Король любит гулять в саду. Один. Если я скажу, что вы будете там в определённое время, он может прийти.

— Отлично. Отлично!

Он отпустил плечи Тилли и заметался по комнате, соображая. Когда Кретчи меньше всего ожидает? Когда у неё совет с торговцами — через два дня, он сам слышал.

— Через два дня, — сказал он. — В полдень. Сможешь?

— Постараюсь, — кивнул Тилли.

— Ты чудо. Просто чудо.

Тилли покраснел и убежал, а Лололошка остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как в груди разгорается искра надежды.

Может быть, ещё не всё потеряно.

---

Засыпая, он думал о том, что через два дня у него появится шанс всё изменить. Рассказать королю правду. С глазу на глаз. Без Кретчи за спиной.

Он не знал, что Кретчи тоже кое-что запланировала на послезавтра. И что их планы столкнутся лбами.

Но это уже совсем другая история.

Глава 10.

Два дня тянулись, как мокрая шерсть — медленно, тяжело и противно.

Лололошка почти не спал. Он ворочался на узкой кровати, считал трещины на потолке (теперь он знал их все по именам), прокручивал в голове разговор с королём и придумывал, что скажет. Получалось плохо. Слова рассыпались, как сухой песок. «Ваше Величество, Кретчи — змея, она хочет захватить власть, погромы в городе — её рук дело, а я тут сижу как дурак и ничего не могу сделать.» Нет, так не годится. Слишком резко. Слишком похоже на бред сумасшедшего. Нужно спокойно, с фактами, по порядку.

Но какие у него были факты? Слухи из коридоров. Обрывки фраз. Булочка с корицей от пажа. Записка с угрозами. Этого мало. Слишком мало, чтобы обвинить второе лицо государства в измене.

И всё же он должен был попробовать.

Накануне решающего дня он столкнулся с Тилли в коридоре. Мальчишка шёл быстро, глядя под ноги, и чуть не врезался в него.

— Ой! Господин Лололошка! — Тилли отскочил и огляделся. — Я… я передал.

— Что он сказал?

— Ничего. Просто кивнул. И улыбнулся. — Тилли замялся. — У него была флейта. Он как раз играл.

— И как?

— Что «как»?

— Как он играл?

Тилли сделал такое лицо, будто его попросили описать вкус тухлой рыбы.

— Это было… громко, господин Лололошка. Очень громко.

Лололошка невольно хмыкнул. Значит, король всё тот же. Уже легче.

— Спасибо, Тилли. Завтра в полдень?

— Да. В дальнем конце сада, у старого фонтана. Там никто не ходит — там розы не подстрижены. Король знает.

— Отлично.

Он сжал плечо мальчишки и пошёл к себе. На душе было странно — смесь надежды и тревоги. Как перед грозой.

---

Утро решающего дня началось с сюрприза. Едва Лололошка успел натянуть мундир и проверить, не развязался ли шарф (он никогда не развязывался, но проверить всё равно стоило), как в дверь постучали. Не Тилли — стук был жёсткий, требовательный.

— Открыто.

Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан Маркус собственной персоной. Вид у него был мрачнее обычного — а это о чём-то говорило, потому что обычно Маркус выглядел так, будто у него только что угнали любимого коня.

— Лололошка, — произнёс он без предисловий, — собирайся. Советница вызывает.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. И это не просьба.

У Лололошки внутри всё оборвалось. Сейчас? Именно сейчас, когда до встречи с королём оставалось всего три часа?

— Что-то срочное?

— Мне не докладывают, — отрезал Маркус. — Сказано привести — я привожу. Пошли.

Он поплёлся за капитаном через лабиринты коридоров. В голове крутилась одна мысль: «Она знает. Каким-то образом знает.» Но откуда? Тилли не мог проболтаться — он сам боялся Кретчи до дрожи. Неужели следила? Или просто совпадение?

Кабинет советницы встретил его всё тем же цветочным запахом. Кретчи сидела за столом, но сегодня она не писала. Она ждала. Сложив руки перед собой, с идеально прямой спиной, она напоминала статую — красивую, холодную и совершенно неподвижную.

— Спасибо, Маркус, — сказала она, не глядя на капитана. — Оставь нас.

Маркус вышел, закрыв дверь. Повисла тишина.

— Ты, наверное, гадаешь, зачем я тебя вызвала, — произнесла Кретчи. Её голос звучал ровно, почти ласково, но под этой ласковостью угадывалось что-то острое, как спрятанный в рукаве нож.

— Была такая мысль, — ответил Лололошка.

— У меня для тебя хорошие новости. Ты сегодня дежуришь на совете. Это большая честь. Обычно на совет допускают только старших офицеров, но я решила сделать исключение. Для тебя.

— Совет? — он нахмурился. — Разве он не на следующей неделе?

— Планы изменились. — Она улыбнулась уголком рта. — У нас срочное обсуждение. Торговые пошлины, безопасность границ… ничего такого, что было бы тебе интересно. Но присутствовать нужно. Стоять у двери. Смотреть. Учиться.

— И когда совет?

— Начинается через полчаса. Продлится… — она сделала паузу, — часа три. Может, четыре. Как пойдёт.

Три-четыре часа. Ровно столько, сколько ему нужно было, чтобы попасть в сад и поговорить с королём. И ровно столько, сколько он теперь не мог этого сделать.

«Она знает. Она точно знает.»

— Я… — начал он, пытаясь придумать отговорку.

— Ты что? — Кретчи подняла бровь. — Занят? Болен? Хочешь отказаться от чести, которую тебе оказывает советница королевства?

Она смотрела ему прямо в глаза. И улыбалась. И от этой улыбки хотелось то ли ударить её, то ли провалиться сквозь землю.

— Никак нет, — сказал он сквозь зубы. — Я буду на совете.

— Вот и замечательно. — Она взяла со стола колокольчик и позвонила. — А теперь иди переоденься. Форма должна быть парадной.

Он вышел и закрыл дверь. Прислонился к стене и прикрыл глаза.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Она переиграла его. Снова. Он думал, что у него есть шанс, а она просто передвинула совет и привязала его к себе, как собаку к будке. Теперь он будет стоять у двери три часа, пока король ждёт в саду. А потом король уйдёт и больше не придёт. Потому что он решит, что Лололошка просто не явился.

В бессильной злости он стукнул кулаком по стене. Камень был холодный и равнодушный. Как сама Кретчи.

---

Совет проходил в Зале Совещаний — длинной комнате с овальным столом и гобеленами на стенах. Присутствовали какие-то сановники, которых Лололошка не знал, пара генералов и представитель гильдии торговцев — толстый мужчина, который беспрерывно потел и вытирал лоб платком.

Кретчи возглавляла стол. Она говорила мало, но каждое её слово падало точно в цель. Она направляла разговор, подводила к нужным решениям, гасила споры одним движением брови. Это было почти гипнотически — наблюдать за тем, как она управляет людьми. Словно дирижёр с невидимой палочкой.

Лололошка стоял у двери навытяжку, как и было приказано, и изо всех сил старался не думать о том, что сейчас происходит в саду. Солнце, наверное, уже в зените. Фонтан журчит. Король сидит на скамейке, крутит в руках флейту и ждёт. Минута. Две. Десять. Полчаса.

— …а теперь вопрос о безопасности в Нижнем городе, — донёсся до него голос Кретчи. — Капитан Маркус, доложите обстановку.

Маркус встал и начал что-то бубнить про патрули и усиление. Лололошка не слушал. Он смотрел в окно поверх головы Маркуса. Там, за стеклом, синело небо, и ветер гнал облака. Где-то там, внизу, его ждал король. А он стоял здесь, как привязанный.

Вдруг ему пришла в голову мысль: а что, если просто выйти? Сказать, что плохо, что живот крутит, что угодно. Риск? Огромный. Кретчи не поверит. Она поймёт. Она сразу поймёт, куда он пошёл. Но, может быть, это единственный шанс?

Он уже почти решился, когда дверь Зала Совещаний распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся Тилли.

Все головы повернулись к нему. Кретчи замерла на полуслове.

— Мальчик, — произнесла она ледяным тоном. — Ты прерываешь совет. У тебя должна быть очень веская причина.

— Ваше… Ваше Величество… — выдохнул Тилли, и Лололошка похолодел, потому что понял: мальчишка смотрит не на Кретчи, а в конец зала. — То есть… я хотел сказать — советница…

За спиной Тилли, в дверном проёме, возникла высокая фигура с белоснежными крыльями, и голос, который Лололошка не слышал уже много дней, произнёс:

— Кретчи, я, кажется, пропустил начало. Почему меня не пригласили на совет?

Король Виант собственной персоной стоял в дверях, и выражение его лица было таким, какого Лололошка ещё не видел. Это не был рассеянный монарх, который забывает о протоколе и играет на флейте. Это был правитель. И правитель был в ярости.

Глава 11.

В Зале Совещаний повисла такая тишина, что было слышно, как у толстого торговца капля пота упала на бумаги.

Кретчи поднялась со своего места медленно, плавно, как змея, выползающая на солнце. Её лицо, ещё секунду назад холодно-уверенное, мгновенно преобразилось. Морщинка между бровей разгладилась, уголки губ приподнялись — она улыбалась. Тепло, почти по-родственному.

— Ваше Величество! — она шагнула навстречу королю, разводя руки в приветственном жесте. — Какая неожиданность. Я думала, вы сегодня отдыхаете в саду. Мы не хотели беспокоить вас по пустякам.

— По пустякам? — Виант вошёл в зал и остановился, оглядывая собравшихся. Его крылья, обычно расслабленно опущенные, сейчас были слегка приподняты — верный признак напряжения. — Безопасность границ, торговые пошлины, погромы в Нижнем городе — это пустяки?

— Я преувеличила, — Кретчи наклонила голову, признавая неточность. — Просто текущие вопросы, не требующие королевского внимания. Мы готовили сводку, чтобы представить вам завтра. В сжатом виде. Чтобы не утомлять.

— Я не устаю от управления своим королевством, — отрезал Виант. — И я хочу знать, что происходит. Не завтра. Сейчас.

Он прошёл к столу и сел во главе — на место, которое обычно пустовало. Кретчи пришлось отступить на шаг. Впервые за всё время Лололошка увидел, как она теряет контроль над ситуацией. На долю секунды. На мгновение. Но он заметил.

— Докладывайте, — сказал король, обводя взглядом присутствующих. — Капитан Маркус, вы что-то говорили о патрулях. Продолжайте.

Маркус, который явно не ожидал, что его доклад будет слушать сам король, откашлялся и начал заново. Голос его звучал уже не так монотонно — теперь в нём пробивались нотки плохо скрываемого облегчения.

— В городе неспокойно, Ваше Величество. За последние две недели произошло одиннадцать нападений на людские кварталы. Три лавки сожжены, две разграблены. Есть пострадавшие. Стража не справляется.

— Почему? — спросил Виант.

— Потому что половина стражи — полуголуби, — вмешался один из генералов, седой мужчина с изломанным крылом. — И они отказываются защищать людей. А некоторые, по слухам, сами участвуют в нападениях.

По залу пробежал ропот. Кретчи стояла у стола, и её лицо оставалось спокойным, но пальцы, сжимавшие посох, побелели.

— Это правда? — Виант повернулся к ней. — Кретчи?

— Отчасти, — признала она. — Есть отдельные инциденты. Маргинальные группы. Я уже готовлю указ об усилении ответственности за межрасовые столкновения.

— Отдельные инциденты, — повторил Виант. — Одиннадцать нападений — это не инциденты. Это система.

— Система, которую мы пытаемся сломать, — мягко возразила Кретчи. — Но резкие движения могут только ухудшить ситуацию. Нужно действовать постепенно. Дать обществу привыкнуть.

— Обществу? — Виант поднялся, и его голос зазвенел. — Кретчи, я дал людям права двадцать лет назад. Если за двадцать лет общество не привыкло — значит, кто-то очень старается, чтобы оно не привыкало.

Лололошка, стоявший у двери навытяжку, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Король говорил то, о чём он сам думал все эти дни. Те самые слова, которые он хотел сказать в саду. Но теперь их произносил Виант. Громко. При всех.

— Ваше Величество, — Кретчи прижала руку к груди, и в её голосе прозвучала хорошо отрепетированная боль, — я служу вам пятнадцать лет. Неужели вы думаете, что я могла бы…

— Я ничего не думаю, — перебил Виант. — Я хочу разобраться. Завтра я объявляю открытое заседание. С участием представителей людских кварталов, гильдий и армии. И я хочу видеть полный отчёт о беспорядках. Не сводку. Не «сжатый вид». Полный отчёт.

Он обвёл взглядом зал. Торговец перестал потеть — кажется, просто от шока.

— А теперь, — добавил Виант уже спокойнее, — совет окончен. Все свободны. Кроме тебя, Кретчи. Задержись.

Сановники и генералы начали собирать бумаги, переглядываясь. Маркус бросил на Лололошку короткий взгляд — не то одобрительный, не то предупреждающий — и вышел. Тилли юркнул за дверь, но Лололошка успел заметить, что мальчишка улыбается.

Сам он тоже шагнул к выходу, но голос Кретчи остановил его:

— Лололошка. Ты остаёшься.

Он замер. Король посмотрел на него, потом на Кретчи, потом снова на него.

— Это тот самый солдат, — сказал Виант. — Я помню тебя. Ты приходил ко мне.

— Да, Ваше Величество.

— А теперь ты служишь во дворце?

— Да, Ваше Величество. Личный помощник советницы.

Виант перевёл взгляд на Кретчи. В этом взгляде читался вопрос, который он не стал произносить вслух. Зачем? Зачем ты забрала его из гарнизона и приставила к себе?

— Он проявил инициативу, — спокойно объяснила Кретчи. — Я решила поощрить. Кроме того, его присутствие во дворце напоминает мне о том, что голос простых солдат должен быть услышан.

— Похвально, — сказал Виант, но в его голосе не было теплоты. — Однако я хочу поговорить с ним. Наедине.

Кретчи чуть заметно напряглась. Её крылья дёрнулись — едва-едва, только кончики перьев.

— Конечно, Ваше Величество. Я подожду в своём кабинете. Лололошка, когда король закончит, зайди ко мне.

Это был не приказ. Это было предупреждение. Он услышал его отчётливо — «смотри, что говоришь».

Она вышла. Они остались вдвоём.

Виант тяжело опустился обратно в кресло. Вся его королевская стать куда-то исчезла — теперь перед Лололошкой сидел просто уставший человек с седыми перьями за ушами и мешками под глазами.

— Садись, — сказал он, указывая на стул.

— Я на службе, Ваше Величество. Мне положено стоять.

— А мне положено играть на лютне перед послами, но я этого не делаю, потому что послы потом плачут. Садись.

Лололошка сел. Виант потёр переносицу.

— Рассказывай. Всё, что ты мне не рассказал в прошлый раз. Всё, что ты хотел сказать в саду. Я знаю, что Тилли передал тебе мои слова. И я знаю, что Кретчи специально перенесла совет, чтобы ты не смог прийти. Я не дурак, Лололошка. Я просто слишком долго им притворялся.

Лололошка выдохнул. Внутри что-то разжалось — тугая пружина, которую он сжимал все эти дни.

И он начал говорить.

Он рассказал о том, что видел в городе до перевода. О Грейне, которого избили в таверне. О пекаре, которого выкинули из «Крылатого вепря». О Готфриде, которому угрожали за то, что он держит ученика-человека. О «Лиге Чистого Неба» и их нашивках. О погромах и поджогах. О страже, которая отворачивается. О том, как Кретчи приблизила его к себе — не потому что ценит, а чтобы заткнуть. Чтобы он не мешал. Чтобы его голос не звучал там, внизу, где он был нужен.

Виант слушал молча, не перебивая. Его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты уверен, что за этим стоит Кретчи? — спросил он, когда Лололошка закончил.

— У меня нет доказательств. Только чутьё. И ещё — она сама сказала мне, что держит меня здесь, чтобы я не мешал.

— Прямо так и сказала?

— Слово в слово.

Виант опустил голову. Его пальцы рассеянно гладили подлокотник кресла.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я помню, как Кретчи пришла во дворец. Ей было шестнадцать. Худая, угловатая, с огромными серыми крыльями, которые она ещё не научилась носить. Она была талантлива. Очень талантлива. И очень зла. На весь мир. Я думал, что смогу её изменить. Дать ей цель. Сделать её союзником.

— И?

— И я ошибся. Я дал ей власть, а она использовала её против меня. Против моего народа. Против всего, во что я верю. — Он поднял глаза на Лололошку. — Ты понимаешь, что обвиняешь главную советницу в измене?

— Понимаю.

— И ты понимаешь, что если я начну расследование, начнётся гражданская война?

— Понимаю.

— И ты всё равно говоришь это мне в лицо?

— Да.

Виант долго смотрел на него. Потом вдруг усмехнулся.

— А ты либо очень смелый, либо очень глупый. А может, и то, и другое. Как я двадцать лет назад.

Он встал и подошёл к окну. Солнце клонилось к закату, заливая зал оранжевым светом.

— Я не могу арестовать её прямо сейчас, — сказал он. — Без доказательств — это будет выглядеть как безумие. Но я могу начать своё расследование. Тихое. Незаметное. И ты мне в этом поможешь.

— Я? — Лололошка растерялся. — Но я же простой солдат.

— Простые солдаты не приходят к королю и не говорят правду. Простые солдаты не выдерживают взгляда Кретчи, не то что разговора с ней. Ты не простой солдат, Лололошка. Я это понял ещё в первую встречу. Ты кто-то другой. И сейчас мне плевать, кто ты на самом деле. Мне важно, что ты на моей стороне.

Лололошка молчал, переваривая.

— Что я должен делать?

— Пока — ничего. Оставайся рядом с Кретчи. Будь её помощником. Смотри, слушай, запоминай. Если она спросит о нашем разговоре — скажи, что я спрашивал тебя о службе, о настроениях в гарнизоне. Ничего лишнего. А когда придёт время — я тебя позову.

— А если она что-то заподозрит?

— Она уже заподозрит. Она умна. Но она не всесильна. — Виант повернулся от окна и посмотрел на Лололошку. — И ещё кое-что. Твой друг — Грейн, кажется? Я распоряжусь, чтобы Восточному гарнизону доставили провизию. Сегодня же.

Лололошка открыл рот, но не нашёл слов. Виант улыбнулся своей прежней, доброй улыбкой — той самой, с которой предлагал чай.

— Иди. Кретчи ждёт. И постарайся не показывать, что ты только что завербовал её главного союзника.

— Я… Спасибо, Ваше Величество.

— Виант. Просто Виант. Я же говорил.

Лололошка кивнул и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и впервые за долгое время по-настоящему глубоко вздохнул. Воздух пах пылью и старыми гобеленами, но ему казалось, что это лучший запах в мире.

У него появился союзник. Самый важный союзник из всех возможных.

Теперь главное — не спугнуть змею раньше времени.

---

Кретчи ждала его в своём кабинете. Она не сидела за столом, а стояла у окна, спиной к двери, и смотрела на город. Её крылья были плотно прижаты к спине — дурной знак.

— Закрой дверь, — сказала она, не оборачиваясь.

Он закрыл.

— О чём вы говорили?

Лололошка вспомнил наставления Вианта и ответил ровно:

— О службе. О настроениях в гарнизоне. Король спросил, как служится при дворце. Я сказал, что хорошо.

Кретчи медленно повернулась. Её лицо было непроницаемо, но глаза… глаза горели холодным, расчётливым огнём.

— Ты лжёшь, — сказала она тихо. — Но это неважно. Я знаю, что ты ему рассказал. И знаешь что? Это ничего не изменит.

— Я не…

— Не перебивай. — Она подошла ближе, остановилась в шаге от него. — Ты думаешь, что победил? Что король теперь всё знает и спасёт тебя? Наивный. Виант слаб. Он всегда был слаб. Он может рассердиться, может ударить кулаком по столу, но на этом всё и закончится. Он не способен на решительные действия. А я — способна.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Лололошка.

— Потому что ты мне не враг, — неожиданно мягко произнесла она. — Ты помеха. Но не враг. Враги — это те, кто хочет уничтожить наше королевство. А ты… ты просто хочешь справедливости. Это даже мило. По-своему.

Она протянула руку и поправила складку на его мундире. Жест был почти материнским.

— Я могла бы тебя уничтожить, — сказала она, глядя ему в глаза. — Могла бы подставить, оклеветать, бросить в темницу. Но я этого не делаю. Подумай — почему.

Лололошка молчал.

— Потому что ты мне интересен, — ответила она за него. — Ты другой. Ты не льстишь, не боишься, не пресмыкаешься. Ты дерзишь мне в лицо, и это… интригует. Я хочу посмотреть, что из тебя получится. Может быть, со временем ты поймёшь, на чьей стороне правда.

— Я уже понял.

— О, не спеши. — Она улыбнулась. — Мир сложнее, чем тебе кажется. И я сложнее. Но у нас будет время узнать друг друга получше.

Она отошла обратно к столу.

— А теперь иди. Завтра у короля открытое заседание. Ты будешь стоять рядом со мной. И запомни: что бы ни случилось, ты здесь. Под моим крылом. И это не изменится.

Лололошка вышел из кабинета, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она не боялась. Она не паниковала. Даже после того, как король впервые пошёл против неё, она оставалась абсолютно уверенной в себе.

Что она задумала?

И почему, несмотря ни на что, часть его — крошечная, предательская часть — всё ещё чувствовала странное, болезненное восхищение этой женщиной?

Он тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, и зашагал в свою каморку. Завтра будет тяжёлый день.

Глава 12.

Такого дня дворец не видел уже давно.

С утра у главных ворот выстроилась очередь — представители гильдий, старейшины людских кварталов, офицеры из гарнизонов, даже делегация от полуголубей-ремесленников во главе с Готфридом. Все они шли на открытое заседание, объявленное королём накануне. Слухи о том, что Виант лично вмешался в дела совета и отчитал Кретчи, разлетелись по городу быстрее пожара. Люди шли с надеждой, полуголуби — с напряжением, а кое-кто — с плохо скрываемым страхом.

Лололошка с самого утра был на ногах. Капитан Маркус гонял стражу, проверяя посты и расставляя людей в Большом Зале — самом просторном помещении дворца, где обычно проходили коронации. Сегодня здесь должны были собраться больше двухсот человек.

— Лололошка, — Маркус возник перед ним, как всегда, внезапно. — Будешь стоять у левой колонны. Видимость хорошая, слышимость тоже. Если кто-то попытается прорваться к королю — останавливаешь. Мягко, но жёстко.

— Мягко, но жёстко? — переспросил Лололошка.

— Вежливо, но так, чтобы кости трещали.

— Понял.

Маркус кивнул и ушёл, а Лололошка занял своё место. Народ всё прибывал. Зал гудел, как улей. Он вглядывался в лица — знакомых почти не было, но одно он узнал сразу.

— Грейн!

Рыжая голова мелькнула в толпе и повернулась на голос. Грейн, одетый в парадную форму (на удивление чистую и даже выглаженную), просиял и начал пробираться к колонне.

— Ло! — он схватил Лололошку за плечи и встряхнул. — Ты живой! Я уж думал, тебя там съели!

— Почти, — усмехнулся Лололошка. — Но я выжил. Ты как? Как гарнизон?

— Да нормально всё, — Грейн махнул рукой. — Провизию привезли, представляешь? Прямо вчера вечером. Торвальд чуть не прослезился. Сказал, что это, наверное, ты постарался.

— Не я. Король.

— Да ладно?! — Грейн выпучил глаза. — Наш король? Тот самый, который на лютне играет?

— Тот самый. Он, оказывается, ещё и править умеет. Когда просыпается.

Грейн присвистнул. Потом огляделся и перешёл на шёпот:

— Слышь, Ло, а что вообще происходит? В городе все на ушах. Говорят, Кретчи чуть не сняли. Это правда?

— Пока нет. Но, кажется, к тому идёт.

— А ты-то как? Ты с ней каждый день… это… ну, ты понял.

— Терплю, — коротко ответил Лололошка. — Но это ненадолго. Чувствую, сегодня что-то будет.

В этот момент зазвучали трубы, и толпа затихла. В дальнем конце зала распахнулись высокие двери, и в проходе показался король Виант. Он шёл медленно, величественно, в полном королевском облачении — белая мантия, серебряная корона, крылья расправлены. За ним следовала Кретчи, на полшага позади, как того требовал протокол. Она была в своём обычном фиолетовом одеянии, с посохом, и её лицо было спокойным, как гладь озера. Только глаза двигались — быстро, цепко, сканируя зал.

Лололошка поймал её взгляд. Она чуть заметно кивнула ему — и улыбнулась. Он не ответил.

Король занял место на возвышении, Кретчи встала справа от него. Маркус дал знак, и двери закрыли.

— Подданные Либерфиниса, — начал Виант, и его голос, усиленный акустикой зала, разнёсся до самых дальних углов. — Я собрал вас здесь, потому что наше королевство переживает трудные времена. Скрывать это больше нельзя. И я больше не хочу скрывать.

По залу пробежал одобрительный гул.

— Мне докладывали, что всё в порядке. Что отдельные стычки — это случайность. Что ситуация под контролем. — Он сделал паузу. — Это была ложь.

Кретчи не шелохнулась.

— Я не знаю, кто именно мне лгал, — продолжал Виант. — И я не буду сейчас называть имена. Но я обещаю: расследование будет. И виновные — кто бы они ни были — ответят перед законом. Будь то человек, полуголубь или… кто-то выше.

Последние слова он произнёс, глядя прямо перед собой, но всем в зале было ясно, к кому они обращены. Кретчи стояла неподвижно, как статуя. Только кончики её пальцев, сжимавших посох, чуть дрогнули.

Дальше начались выступления. Вставали один за другим: старейшина людского квартала — пожилой мужчина с трясущимися руками, который рассказывал о сожжённых лавках; женщина-полуголубь из гильдии ткачей, которая жаловалась на то, что людей перестали пускать в общие мастерские; представитель «Лиги Чистого Неба» — молодой полуголубь с нашивкой на рукаве, который пытался говорить о «защите традиций», но был освистан. Готфрид, старый кузнец, поднялся и сказал коротко:

— Я полуголубь. Мой ученик — человек. Мы работаем вместе. И я не понимаю, почему кто-то считает это преступлением. Мои дети спрашивают меня: «Папа, почему нас называют предателями?» И я не знаю, что им ответить.

По залу прокатилась волна сочувственных возгласов. Кто-то захлопал.

А потом к микрофону вышла женщина, которую Лололошка не знал. Худая, в простом сером платье, с застиранным платком на голове. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей.

— Меня зовут Марта, — сказала она тихо, но зал затих. — Мой сын пропал. Его звали Томас. Ему было семнадцать. Он вышел из дома три дня назад и не вернулся. Я искала его везде. Стража сказала — ждите. Я ждала. А вчера я нашла его. В переулке за Жестяным рядом. Он был… — голос её дрогнул, — он был мёртв. Ему сломали крылья.

В зале стало тихо.

— Мой сын был полуголубем, — продолжала Марта. — Он дружил с людьми. Ходил в людские таверны. И кто-то решил, что он предатель. «Крылатый предатель» — так было написано на стене рядом с его телом. Я спрашиваю вас, — она обвела зал глазами, полными слёз, — за что? За что убили моего мальчика? За то, что он хотел жить в мире?

Лололошка смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Семнадцать лет. Мальчишка, который дружил с людьми и ходил в людские таверны. «Крылатый предатель». Его убили свои же.

Зал молчал. Даже «Лига Чистого Неба» притихла.

Виант поднялся. Его лицо было белым как мел.

— Я обещаю, — сказал он, и голос его звенел от с трудом сдерживаемой ярости. — Я лично прослежу за расследованием этого убийства. И если за ним стоят те, кто называет себя защитниками традиций, — они ответят сполна. Это не традиции. Это звериная жестокость. И в моём королевстве ей не место.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал «Слава королю!», кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки. Лололошка хлопал вместе со всеми, но краем глаза следил за Кретчи.

Она стояла всё так же неподвижно. Но что-то в ней изменилось. Что-то неуловимое — тень, пробежавшая по лицу, чуть более сильное сжатие челюстей. Она была в ярости. Не в панике — в холодной, расчётливой ярости человека, чей план только что дал трещину.

Она перехватила взгляд Лололошки и чуть заметно покачала головой. «Не радуйся», — говорил этот жест. «Ещё ничего не кончено».

---

После заседания Лололошка нашёл Грейна в толпе у выхода. Тот выглядел ошеломлённым.

— Это было… — Грейн покачал головой, подбирая слово. — Просто… вау.

— Согласен.

— Король реально сказал «звериная жестокость». Прямо при всех. При Кретчи. Ты видел её лицо?

— Видел.

— Она же теперь взбесится. Ещё сильнее, чем раньше.

— Знаю.

— Ло, — Грейн взял его за локоть. — Будь осторожен. Ты сейчас ближе всех к ней. Если она решит на ком-то сорваться… ты будешь первым.

— Я справлюсь.

— Ты всегда так говоришь, — Грейн вздохнул. — Но я всё равно боюсь за тебя. Ты же мой друг. Единственный, кто верит в мою пекарню.

— Я не просто верю, — Лололошка улыбнулся. — Я уже придумал название.

— Да ладно?! Какое?

— «Булочки от Грейна». Лаконично и со вкусом.

— «Булочки от Грейна», — повторил Грейн, пробуя на язык. — А что, звучит! Особенно если там правда будут булочки. С корицей.

— Обязательно.

Они обнялись на прощание. Лололошка смотрел, как рыжая голова скрывается в толпе, и чувствовал странное тепло. У него был друг. Настоящий. И ради этого стоило бороться.

---

Вечером Кретчи вызвала его к себе. Не в кабинет — в покои.

Она сидела в кресле у камина и смотрела на огонь. Без своего обычного облачения, в простом тёмном халате, она выглядела… не то чтобы уставшей. Скорее, сосредоточенной. Как шахматист, который только что проиграл фигуру, но ещё не партию.

— Заходи, — сказала она. — Садись.

Он сел в то же кресло, что и в прошлый раз.

— Ты видел всё, — произнесла она, не отрывая взгляда от огня. — Эту женщину. С мёртвым сыном. Эти аплодисменты. Короля, который наконец-то проснулся.

— Видел.

— И что ты думаешь?

Лололошка помолчал.

— Думаю, что это только начало.

— Начало? — она невесело усмехнулась. — Нет. Это конец. Конец моей работы. Двадцать лет я строила этот порядок. Двадцать лет удерживала равновесие, которое никто, кроме меня, не мог удержать. А теперь всё рушится. Из-за одного солдата, который пошёл к королю.

— Вы сами виноваты, — сказал он спокойно. — Если бы вы не натравливали полуголубей на людей, ничего бы не рушилось.

— Ты не понимаешь! — она резко повернулась к нему, и в её глазах впервые промелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Ты думаешь, я это делаю из ненависти? Из злобы? Нет! Я это делаю, потому что так нужно! Люди слабы. Они не могут править. Они не могут летать. История доказывала это снова и снова — здесь, в этом королевстве, задолго до того, как Виант открыл границы! Мы, полуголуби, всегда были сильнее, умнее, выше. А вы… вы размножаетесь как кролики и заполняете всё, к чему прикасаетесь!

— Это неправда, — сказал Лололошка.

— Правда! — она почти выкрикнула это. — Я читала хроники! Я знаю историю! До того как Виант взошёл на трон, люди знали своё место. И королевство процветало!

— Процветало для кого?

Она замолчала. Пламя камина отражалось в её глазах.

— Для нас, — сказала она наконец тихо.

— Вот именно, — Лололошка встал. — Для вас. А для людей это было рабство. И вы хотите это вернуть.

— Я хочу порядка.

— Нет. Вы хотите власти.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг рассмеялась — горько и резко.

— Может быть, ты и прав. Может быть, я хочу власти. А что в этом плохого? Кто-то должен держать этот мир в узде. И если не я — то кто? Виант? Он слишком добр. Слишком мягок. Его доброта погубит королевство.

— Может быть. А может, наоборот.

Кретчи покачала головой.

— Ты идеалист. Как и он. Это погубит вас обоих.

Она поднялась и подошла к окну. За ним уже сгущались сумерки, зажигались первые огни в городе.

— Иди, — сказала она. — Завтра у нас много дел.

Лололошка пошёл к двери, но на пороге остановился.

— Кретчи.

— Что? — она не обернулась.

— Тот мальчик, Томас. Ему было семнадцать. Его убили не люди. Его убили ваши сторонники.

Она ничего не ответила. Он вышел и закрыл дверь.

---

Ночью он долго лежал без сна. В голове крутились слова Кретчи, её горящие глаза, её искренняя, почти фанатичная вера в свою правоту.

Она не была просто злодейкой. Она была человеком — точнее, полуголубем — который искренне верил, что делает благо. И это делало её ещё опаснее. Потому что с такими нельзя договориться. Их можно только остановить.

Он закрыл глаза и попытался уснуть. Завтра будет новый день. И, судя по всему, он будет не легче.

Где-то за стеной, в своих покоях, Кретчи тоже не спала. Она сидела за столом и писала приказ — тем же аккуратным, бисерным почерком, которым когда-то писала стихи. Только теперь это были не стихи.

Это был план. План, который должен был поставить точку.

Глава 13.

Прошло три дня.

Три дня относительного затишья. Король готовил указ о создании независимой комиссии по расследованию межрасовых преступлений. Кретчи не спорила, не возражала — наоборот, она сама предложила кандидатуры в комиссию и даже вызвалась курировать её работу. «Я хочу, чтобы правосудие восторжествовало», — сказала она на утреннем совещании, и Виант посмотрел на неё с чем-то похожим на надежду. Может, она одумалась? Может, осознала?

Лололошка не верил ни единому слову.

Он ходил по дворцу, выполнял свои обязанности, стоял на постах и ждал. Чего именно — он сам не знал. Но чутьё, то самое, которое редко его подводило, зудело как заживающая рана. Кретчи была слишком спокойна. Слишком покладиста. Змея не становится ручной за три дня.

На четвёртый день его вызвал к себе капитан Маркус. Вид у него был такой, будто он только что проглотил лимон.

— Лололошка, — сказал он без предисловий, — ты сегодня заступаешь в ночную смену. Охрана королевского крыла.

— Королевского? — удивился Лололошка. — Туда же обычно ставят только старших.

— Обычно. Но сегодня пришёл приказ от советницы. Она хочет, чтобы именно ты охранял покои Его Величества этой ночью. Сказала, что доверяет тебе как никому другому.

— Она так и сказала?

— Слово в слово. — Маркус помолчал. — Лололошка, я двадцать лет служу во дворце. Я знаю, когда что-то не так. Будь осторожен.

— Постараюсь.

— Ты не понял. — Маркус взял его за плечо и заглянул в глаза. — Будь. Очень. Осторожен.

Лололошка кивнул, хотя внутри у него всё сжалось. Капитан никогда не говорил с ним так. Значит, дело действительно плохо.

Ночная смена начиналась в десять. До этого времени он попытался найти Тилли — хотел расспросить, не слышал ли мальчишка чего-нибудь в городе или во дворце. Но Тилли как сквозь землю провалился. Не было его ни в пажеской, ни на кухне, ни в саду. Один из слуг сказал, что советница отправила его с поручением в город и вернётся он только завтра.

Совпадение? Лололошка уже не верил в совпадения.

В десять он заступил на пост. Королевское крыло было тихим — только свечи потрескивали в канделябрах, отбрасывая дрожащие тени на стены, обитые тёмным деревом. Король уже спал. Лололошка стоял у дверей его спальни, прямой как статуя, и слушал тишину.

Час проходил за часом. Ничего не происходило.

Около полуночи ему показалось, что он слышит шаги в дальнем конце коридора. Он насторожился, положил руку на рукоять меча. Шаги приближались. Из темноты выступила фигура — невысокая, в тёмном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо.

— Стоять, — тихо, но твёрдо сказал Лололошка. — Кто идёт?

Фигура остановилась. Из-под капюшона показалась бледная рука с коготками на кончиках пальцев. Кретчи.

— Это я, — произнесла она шёпотом, откидывая капюшон. — Не шуми. Король спит.

— Что вы здесь делаете? — спросил Лололошка, не убирая руки с меча. — Посторонним запрещено находиться в королевском крыле после отбоя.

— Я не посторонняя, — она улыбнулась. — Я пришла проверить, всё ли в порядке. Беспокоюсь за Его Величество. После всего, что было… сама понимаешь.

— Я стою на посту. Всё в порядке.

— Я вижу. — Она подошла ближе. Совсем близко. Её крыло чуть задело его плечо. — Ты хороший стражник, Лололошка. Преданный. Честный. Такие люди — редкость.

— Спасибо.

— Я пришла не только проверить, — она понизила голос до едва слышного шёпота. — Я хочу тебя предупредить.

— О чём?

— В городе неспокойно. Мои источники сообщают, что сегодня ночью возможна провокация. Кто-то хочет проникнуть во дворец. Возможно, через восточное крыло.

Лололошка нахмурился.

— Почему вы говорите это мне, а не капитану Маркусу?

— Потому что я не уверена, — она развела руками. — Возможно, это ложный слух. Я не хочу поднимать тревогу раньше времени и выглядеть параноиком. Но если ты — самый надёжный стражник — будешь в курсе, ты сможешь… присмотреть. На всякий случай.

— Восточное крыло — это не мой пост.

— Я знаю. Но я могу разрешить тебе обойти его. Как помощник советницы, ты имеешь право на дополнительный патруль.

Она протянула ему маленький свиток с печатью.

— Вот. Приказ о дополнительном патрулировании восточного крыла. С моей подписью. Никто не придерётся.

Лололошка взял свиток, развернул. Всё верно — печать Кретчи, её подпись, время, дата. Приказ выглядел настоящим.

— Я схожу, — сказал он.

— Вот и отлично. — Она сжала его руку — жест, который должен был выглядеть ободряющим, но от которого по спине пробежал холодок. — Я знала, что могу на тебя положиться.

Она ушла, растворилась в темноте коридора так же бесшумно, как появилась. Лололошка посмотрел на свиток в своей руке. Что-то было не так. Что-то очень сильно было не так. Но приказ есть приказ. И если действительно существует угроза прорыва…

Он поколебался ещё секунду. Потом решился и быстрым шагом направился к восточному крылу.

Восточное крыло было пустым и тёмным. Здесь располагались хозяйственные помещения, архив и старая оружейная. Ночью тут никого не было — даже слуги спали в другом конце дворца. Лололошка прошёл по коридору, заглядывая в каждую дверь, проверяя каждый угол. Никого. Тишина. Только ветер гудел в каминной трубе.

Он уже собирался возвращаться, когда заметил слабый свет в конце коридора. Дверь в архив была приоткрыта. Изнутри падала полоска жёлтого света.

Он подошёл ближе, толкнул дверь — и замер на пороге.

В комнате, склонившись над столом с бумагами, стоял человек. Не полуголубь — человек. В тёмном плаще, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Перед ним на столе лежали документы — те самые, с королевской печатью. И он торопливо запихивал их в сумку.

— Эй! — рявкнул Лололошка, выхватывая меч. — Стоять!

Человек вздрогнул, обернулся — и Лололошка увидел его лицо. Молодое, бледное, со шрамом над левой бровью. Незнакомое. Но плащ… плащ был ему знаком. Это был стандартный плащ дворцовой стражи. Точно такой же, как у самого Лололошки.

— Не двигайся, — приказал он, наставляя меч. — Брось сумку. Руки за голову.

Человек замер на секунду. А потом сделал то, чего Лололошка не ожидал. Он не побежал и не напал. Он поднял руки — и улыбнулся. Широкой, торжествующей улыбкой, от которой у Лололошки внутри всё оборвалось.

— Спасибо, — сказал незнакомец. — Ты как раз вовремя.

И в этот момент за спиной Лололошки раздались шаги. Много шагов. И голос Кретчи, громкий, встревоженный, заполнивший весь коридор:

— Стража! Сюда! В архиве грабитель!

Лололошка обернулся. В дверях стояла Кретчи. За её спиной — капитан Маркус, трое стражников и, что хуже всего, королевский секретарь, которого, видимо, подняли с постели. Все они смотрели на Лололошку. На меч в его руке. На человека в плаще, стоящего с поднятыми руками. На сумку с документами на столе.

— Лололошка? — произнёс Маркус, и в его голосе было больше боли, чем гнева. — Ты?

— Я… это не то, что вы думаете! — начал он, опуская меч. — Я пришёл сюда по приказу…

— По какому приказу? — перебила Кретчи. — Кто тебе приказал покинуть пост у королевской спальни?

— Вы! — он уставился на неё. — Вы пришли ко мне полчаса назад и сказали, что в восточном крыле возможен прорыв! Вы дали мне приказ о патрулировании! Вот он!

Он сунул руку в карман и вытащил свиток. Протянул Маркусу. Капитан развернул его, прочитал. Потом поднял глаза на Лололошку. Взгляд был тяжёлым.

— Это же подделка. —сказал он.

— Что?!

Лололошка выхватил свиток, посмотрел. Теперь он мог видеть кривую печать и совершенно бессвязно составленный текст. Нужно было быть внимательнее.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Тут было… тут должен был быть приказ. С её печатью.

— Ты обвиняешь советницу в подлоге? — ледяным тоном спросила Кретчи. — Ты покинул пост, вломился в архив, вытащил оттуда документы — и теперь утверждаешь, что это я тебя послала?

— Да!

— Капитан Маркус, — Кретчи повернулась к нему. — Опросите стражу. Была ли я этой ночью в королевском крыле?

Маркус посмотрел на своих людей. Один из стражников шагнул вперёд.

— Я стоял у входа в королевское крыло, — сказал он. — Никто не входил и не выходил. Советница не проходила.

Лололошка уставился на стражника. Тот не смотрел ему в глаза.

«Подкуплен, — понял он. — Все они подкуплены. Или запуганы. Или и то, и другое.»

— А этот человек? — Маркус кивнул на незнакомца. — Ты его знаешь?

— Впервые вижу.

— Странно, — произнесла Кретчи, подходя к столу. Она взяла сумку, вытащила из неё несколько бумаг. — Это документы особой важности. Среди них — проект указа о комиссии по расследованию. И кое-что ещё… — она сделала вид, что вчитывается, — письма. Переписка с людскими кварталами. Очень… компрометирующая.

Она посмотрела на Лололошку с выражением глубочайшего сожаления.

— Я не хотела в это верить. Я защищала тебя. Говорила королю, что ты честный солдат. А ты… ты оказался шпионом. Работал на тех, кто хочет дестабилизировать королевство.

— Это ложь! — выкрикнул Лололошка. — Всё это ложь!

— Тогда объясни, что ты делаешь ночью в архиве с сообщником и украденными документами? — спросила Кретчи. — Я слушаю.

Он открыл рот — и закрыл. Что он мог сказать? Что Кретчи сама пришла к нему и дала приказ? Лист в кармане — вот и все доказательства. Стражник подтвердит, что она не выходила из своих покоев. А незнакомец в плаще, который всё ещё стоял с поднятыми руками, вдруг заговорил:

— Прости, Лололошка, — сказал он, глядя в пол. — Они нас поймали. Всё кончено.

Лололошка уставился на него. Он никогда не видел этого человека. Никогда. Но тот назвал его по имени. И извинился. Как сообщник.

— Вот как, — произнесла Кретчи. — Ну что ж. Всё ясно. Капитан, арестуйте их обоих. И доложите королю.

Маркус шагнул к Лололошке. Лицо его было каменным, но в глазах стояло что-то, чего Лололошка раньше не видел. Не ненависть. Не презрение. Горечь.

— Сдай меч, — сказал он тихо. — Не усугубляй.

Лололошка смотрел на него. На стражников. На улыбающуюся Кретчи. На незнакомца, который играл свою роль. Всё было кончено. Она переиграла его. По-настоящему.

Он медленно вытащил меч из ножен и протянул Маркусу.

— Я невиновен, — сказал он. — И король это знает.

— Король узнает всё, что нужно, — ответила Кретчи. — Из достоверных источников.

Его схватили за руки, заломили их за спину. На запястьях защёлкнулись холодные браслеты. Тот самый стражник, что лжесвидетельствовал, затянул их слишком туго — до боли.

— В темницу, — скомандовала Кретчи. — Обоих. До утра.

Когда его вели по коридору, Лололошка успел бросить последний взгляд на советницу. Она стояла у дверей архива и смотрела ему вслед. На её губах играла лёгкая, почти нежная улыбка. Улыбка хищника, загнавшего добычу.

— Я же говорила, — произнесла она одними губами. — Ты здесь. Под моим крылом. И это не изменится.

---

Темница была холодной. Сырые каменные стены, узкое окошко под потолком, через которое сочился лунный свет, охапка гнилой соломы в углу. Лололошка сидел на этой соломе, привалившись спиной к стене, и смотрел в темноту.

Его бросили сюда час назад. Наручники сняли, но легче от этого не стало. Он был заперт. Один. В полной тишине, нарушаемой только писком крыс где-то в углу и далёким звоном капель.

Он пытался думать. Пытался найти выход. Но мысли путались, как нитки в кармане. Стражник, который лжесвидетельствовал, был подкуплен. Незнакомец — нанятый актёр. Всё было подстроено от начала до конца. И он, как дурак, попался.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — король.

Виант поверит. Утром ему доложат, что Лололошка, которому он только что доверился, оказался шпионом и предателем. Что он крал документы. Что он работал на заговорщиков. И Виант будет раздавлен. Не потому что поверит в ложь — а потому что снова убедится: доверять нельзя. Никому.

Лололошка закрыл глаза и ударился затылком о стену. Больно. Но не так больно, как внутри.

Где-то вдалеке, за стенами темницы, раздавались шаги. Кто-то шёл по коридору — тяжело, грузно. Шаги приближались, и вот уже в замке заскрежетал ключ. Дверь распахнулась.

На пороге стоял капитан Маркус. С факелом в одной руке и свёртком в другой.

— Не спишь, — констатировал он.

— Не спится, — ответил Лололошка, не открывая глаз.

Маркус вошёл, закрыл за собой дверь и сел на перевёрнутое ведро напротив.

— Я принёс тебе одеяло. Тут холодно.

— Спасибо.

Капитан бросил свёрток на солому. Потом долго молчал, глядя на огонь факела.

— Я знаю, что ты невиновен, — сказал он наконец.

Лололошка открыл глаза.

— Тогда почему…

— Почему я тебя арестовал? Потому что у меня не было выбора. — Маркус поднял на него взгляд. — Ты же понимаешь, что всё было подстроено? Стражник, который сказал, что Кретчи не выходила, — он из её личной охраны. Он соврал бы даже под присягой. А тот тип, твой «сообщник», он уже даёт показания. И знаешь, что он говорит?

— Что?

— Что вы с ним давно знакомы. Что ты планировал похитить документы и продать их бунтовщикам из людских кварталов. Что ты внедрился во дворец специально для этого. У него даже есть пара писем — якобы от тебя. Поддельных, конечно, но очень убедительных.

Лололошка молчал. Ему стало холодно — и одеяло тут было ни при чём.

— И ты веришь?

— Я же сказал: я знаю, что ты невиновен, — повторил Маркус. — Я служу во дворце двадцать лет. Я знаю Кретчи. Я знаю, на что она способна. Но у меня нет власти её остановить. У меня есть только приказы. И пока король не скажет иначе…

— Король поверит ей.

— Возможно. — Маркус вздохнул. — Но я не верю. И я кое-что сделал.

Он понизил голос до шёпота.

— Я послал за твоим другом. За Грейном. Он будет здесь до рассвета. Если у тебя есть что передать — скажи ему. Больше я ничего не могу.

Лололошка смотрел на старого капитана. Тот рисковал всем — должностью, свободой, может, жизнью, — просто потому что хотел справедливости.

— Почему? — спросил он. — Почему вы это делаете?

Маркус поднялся.

— Потому что однажды я уже промолчал, — сказал он глухо. — Двадцать лет назад. Когда Виант только начал свои реформы, а Кретчи только пришла во дворец. Я видел, что она за человек. И ничего не сказал. Может, если бы я тогда открыл рот, всё было бы иначе. Может, не было бы этих погромов. Может, тот мальчик, Томас, был бы жив. — Он помолчал. — Я больше не молчу.

Он шагнул к двери, но остановился.

— Держись, солдат. Ещё не вечер.

Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Лололошка остался один.

Но теперь у него было одеяло. И надежда.

Глава 14.

Кретчи проснулась с улыбкой.

Нет, это было не просто хорошее настроение — это было ликование. Чистое, ничем не замутнённое, почти детское. Она потянулась в постели, развела крылья в стороны, до хруста в суставах, и тихо рассмеялась. Птицы в клетке у окна ответили ей щебетом — сегодня они её не раздражали. Сегодня вообще ничто не могло её испортить.

Она встала, накинула халат и подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина, которую она любила. Умная. Сильная. Безупречная. И — теперь уже точно — единственная, кто достоин править этим королевством.

— Доброе утро, Ваше Будущее Величество, — произнесла она своему отражению и снова рассмеялась.

В дверь постучали.

— Войдите.

Мириам, всё та же испуганная служанка-человек, внесла поднос с завтраком. Сегодня она даже не тряслась — видимо, хорошее настроение советницы было настолько очевидным, что даже слуги это чувствовали.

— Поставь на стол, — распорядилась Кретчи, усаживаясь в кресло. — И передай Ориону, чтобы зашёл через полчаса.

— Да, госпожа.

— И Мириам? — Кретчи взяла с подноса чашку с отваром. — Ты работаешь у меня уже… сколько? Месяц? И до сих пор ничего не разбила. Это прогресс. Можешь попросить у казначея небольшую премию. Скажешь, что я распорядилась.

Мириам замерла с открытым ртом.

— П-правда?

— Я похожа на шутницу?

— Нет, госпожа! Спасибо, госпожа! — Мириам поклонилась и выбежала из комнаты, едва не споткнувшись о порог.

Кретчи проводила её взглядом и улыбнулась. Она не была доброй. Просто сегодня ей хотелось, чтобы все вокруг тоже были счастливы. Хотя бы немного. Хотя бы пока.

Завтрак прошёл великолепно. Яйцо было идеальной консистенции, хлеб — хрустящим, отвар — в меру горячим. Даже птицы в клетке пели особенно мелодично.

Через полчаса явился Орион — запыхавшийся, с неизменным блокнотом в руках.

— Докладывай, — сказала Кретчи, не оборачиваясь.

— Всё прошло как по нотам, госпожа. Объект Л. в темнице. Его сообщник дал показания. Документы изъяты и приобщены к делу. Капитан Маркус подал рапорт королю.

— Как отреагировал король?

— Молча. Прочитал рапорт и ушёл в сад. С флейтой.

Кретчи фыркнула.

— Флейта. Ну-ну. Что слышно в городе?

— Слухи уже расходятся. Людские кварталы в панике . «Лига Чистого Неба» ликует — говорят, что советница навела порядок.

— Пусть ликуют. Пока.

Она встала и прошлась по комнате, заложив руки за спину. Её крылья чуть подрагивали в такт шагам.

— Что с королевским чаем? — спросила она.

Орион запнулся.

— Я… я ещё не нашёл подходящего исполнителя. После того дела с архивом все настороже.

— У тебя есть два дня. Послезавтра король должен выпить свой любимый чай из лавки «У старого Тима». С особым ингредиентом.

— Госпожа, — Орион сглотнул, — могу я спросить? Почему именно сейчас? Ведь Лололошка нейтрализован, город под контролем…

— Именно поэтому, — перебила Кретчи. — Сейчас идеальный момент. У нас есть враг — бунтовщики из людских кварталов. У нас есть жертва — бедный солдат, которого они якобы подкупили. У нас есть мотив — месть. Когда король умрёт, все укажут на людей. И никто не укажет на меня.

— Но король…

— Что — король? — она резко повернулась к нему. — Ты жалеешь его? Ты, который шпионил за мной по его приказу?

Орион побледнел.

— Я не…

— Не лги. Я знаю, что он тебя завербовал полгода назад. Ты докладывал ему о каждом моём шаге. Думал, я не замечу? — Она улыбнулась ледяной улыбкой. — Я заметила. И решила оставить тебя при себе. Потому что ты полезен. И потому что через тебя я могла подсовывать королю ровно то, что хотела, чтобы он знал.

Орион молчал. Его лицо стало серым.

— Ты не убьёшь меня? — спросил он наконец.

— Зачем? Ты хороший шпион. Просто теперь ты будешь работать только на меня. Без вариантов.

— А если я откажусь?

Кретчи подошла к нему и положила руку на плечо. Её коготки чуть царапнули ткань.

— У тебя есть сестра, кажется? Живёт в Нижнем городе. С мужем и маленькой дочкой. Милый район. Такой… уязвимый.

Орион закрыл глаза.

— Я всё сделаю.

— Вот и умница. — Она убрала руку. — Иди. И помни: два дня. Чай. «Старый Тим». Никаких ошибок.

Орион вышел, едва держась на ногах. Кретчи посмотрела ему вслед и удовлетворённо кивнула.

Теперь оставалось только ждать.

---

В городе действительно царило возбуждение. Весть об аресте Лололошки разлетелась быстро и, как водится, обросла самыми невероятными подробностями. В людских кварталах говорили, что схватили целую шпионскую сеть. В кварталах полуголубей — что советница лично раскрыла заговор.

«Лига Чистого Неба» устроила спонтанный марш по главной улице, выкрикивая лозунги о чистоте крови. Стража не вмешивалась — то ли по приказу, то ли из страха. Несколько человек попытались протестовать, но их быстро затолкали в переулки и избили.

Готфрид закрыл лавку. Сидел внутри, сжимая в руках старый молот, и слушал, как мимо проходят толпы. Его ученик-человек спрятался в подвале. Жена плакала.

Грейн, вызванный во дворец среди ночи, метался по караульному помещению, как раненый зверь. Маркус вкратце рассказал ему, что произошло, и теперь Грейн не знал, что делать. Идти к королю? Бесполезно. Идти к Кретчи? Самоубийство. Он мог только ждать и надеяться.

— Я вызволю тебя, — шептал он, глядя в стену. — Я что-нибудь придумаю. Только держись.

---

А в темнице было тихо.

Лололошка сидел на охапке соломы, завернувшись в одеяло, которое принёс Маркус, и смотрел на лунный свет, падающий из узкого окошка. Он пытался думать о чём-то хорошем, но мысли возвращались к одному и тому же.

Его подставили. Король поверит Кретчи. Город взорвётся новыми погромами. А он будет сидеть здесь — или, что вероятнее, его казнят как предателя. Быстрая казнь или медленная — какая разница? Конец один. Ему придётся уйти.

Он вспомнил, как впервые попал в этот мир. Белые башни Либерфиниса, сияющие под солнцем. Улыбающийся король. Добродушный Грейн. Глупая каша. Глупые шутки. Он хотел просто жить. Просто быть.

И вот чем это кончилось.

— Эй.

Голос раздался откуда-то сбоку. Лололошка вздрогнул.

— Кто здесь?

— Сосед твой, — голос был низкий, с хрипотцой. — Через стенку. Я тебя уже пару часов слушаю — ты там вздыхаешь, как девушка перед свадьбой.

Лололошка подполз к стене.

— Ты кто?

— Капитан Баллард. Бывший начальник дворцовой стражи. А ныне — почётный гость этой богадельни.

— За что тебя?

— Отказался подчиняться Кретчи. — В голосе прозвучала мрачная усмешка. — Она приказала мне разогнать демонстрацию людей. Я сказал, что мой меч служит королю, а не ей. На следующее утро меня обвинили в измене.

— Знакомая история.

— Да уж. Я слышал, что ты там натворил. Вернее, что тебе приписали.

— Не виновен.

— Знаю. — Баллард помолчал. — Я двадцать пять лет служил во дворце. Я знаю Кретчи с тех пор, как она пришла. Тогда она была просто злобной девчонкой с красивыми стихами. А теперь… — он вздохнул, — теперь она монстр. И монстра нужно остановить.

— Как? Мы оба в темнице.

— Стены — это временно. Главное — не сдаваться.

Лололошка горько усмехнулся.

— Все говорят «не сдаваться». А как? Что я могу сделать отсюда?

— Для начала — выжить. Потом — найти союзников. Потом — ударить.

— У меня был союзник. Король. И что? Теперь он думает, что я предатель.

— Король не дурак, — сказал Баллард. — Он может быть рассеянным. Может быть доверчивым. Но когда ему показывают правду — он её видит. Просто не сразу.

— А если «не сразу» будет слишком поздно?

Баллард ничего не ответил. Тишина в камере стала тяжёлой, как камень.

— Ладно, — сказал он наконец. — Спи. Завтра будет видно.

Лололошка закрыл глаза. Завтра. Что принесёт завтра? Может быть, визит Грейна. Может быть, приговор. А может — и то, и другое.

---

На следующее утро во дворце состоялся малый совет. Кретчи сидела во главе стола — король на этот раз не пришёл. Сказали, что он неважно себя чувствует и отдыхает в покоях.

— Ввиду последних событий, — открыла заседание Кретчи, — я приняла решение усилить меры безопасности. Преступник Лололошка и его сообщник будут содержаться под стражей до суда. Все лица, связанные с ним, подлежат проверке.

— Кто именно связан? — спросил один из советников.

— Его сослуживцы по Восточному гарнизону. Его друзья. Все, с кем он контактировал во дворце.

— Это сотни людей!

— Значит, проверим сотни. — Она посмотрела на него в упор. — Или вы хотите, чтобы заговор повторился?

Советник осёкся. Никто больше не возражал.

— Кроме того, — продолжала Кретчи, — я предлагаю временно ограничить передвижение между кварталами. Людям — в людские. Полуголубям — в полуголубиные. Для их же безопасности.

— Это же сегрегация! — воскликнул кто-то.

— Это временная мера. До окончания расследования.

Её голос звучал спокойно и разумно, и советники один за другим кивали. Только Маркус, стоявший у двери, смотрел в пол и молчал. Он знал правду. Но правда сейчас была опаснее лжи.

---

Вечером того же дня Орион явился в кабинет Кретчи. Он выглядел бледным, но решительным.

— Сделано, — сказал он, положив на стол маленький пузырёк. — Яд. Медленный, без вкуса, без запаха. Симптомы — как сердечный приступ. Конюх Ирвин согласился подмешать его в заварку короля. Завтра утром.

— Умница. — Кретчи взяла пузырёк, повертела в пальцах. — А Ирвин? Он надёжен?

— Он боится вас. Этого достаточно.

— Да. Этого достаточно.

Она убрала пузырёк в ящик стола и поднялась.

— Завтра, Орион. Завтра всё изменится.

Она подошла к окну и посмотрела на город. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, в темнице, сидел Лололошка. Где-то там, в своих покоях, король пил чай и играл на флейте, не зная, что завтра станет последним днём его жизни. Где-то там, в городе, люди и полуголуби ненавидели друг друга всё сильнее.

— Скоро, — прошептала она. — Совсем скоро.

И улыбнулась.

Глава 15.

Утро началось как обычно. Солнце встало над башнями Либерфиниса, залило светом дворцовый сад, позолотило шпили и витражи. Король Виант, против обыкновения, спал плохо. Всю ночь ему снились какие-то мутные, тревожные сны — то ли падал, то ли летел, то ли кричал кому-то, но голоса не было. Проснулся он с тяжёлой головой и неприятным осадком на душе.

— Тилли, — позвал он, садясь на кровати. — Тилли, ты здесь?

Мальчишка возник в дверях почти мгновенно, будто ждал за порогом.

— Доброе утро, Ваше Величество. Как вы себя чувствуете?

— Как старая лютня, которую забыли настроить, — пробурчал Виант, потирая виски. — Принеси чаю. Того самого, от Старого Тима. И поживее.

— Будет сделано, — Тилли поклонился и исчез.

Виант спустил ноги с кровати, потянулся, разминая крылья. Суставы хрустнули — возраст давал о себе знать. Он посмотрел на флейту, лежавшую на прикроватном столике. Вчера он так и не сыграл. В саду было холодно, и он вернулся раньше обычного.

«Надо бы разобраться с делом того солдата», — подумал он. Мысль о Лололошке неприятно саднила. Что-то во всей этой истории не сходилось. Маркус докладывал, но как-то скупо, без подробностей. Кретчи, наоборот, была чересчур убедительна. А когда Кретчи чересчур убедительна — Виант уже знал это по опыту — стоило насторожиться.

Но голова болела, и думать было тяжело. Сначала чай. Потом всё остальное.

---

Тилли бежал на кухню, когда его перехватил Орион.

— Куда спешишь, мальчик?

— За чаем для Его Величества! — выпалил Тилли, пытаясь обойти шпиона.

— Давай помогу, — Орион пристроился рядом, идя своим скользящим шагом. — Я как раз на кухню. Нужно кое-что проверить.

Тилли не нашёл причин отказываться. Орион был неприятным типом, но кто во дворце не был неприятным типом? Они спустились на кухню вместе.

На кухне уже кипела работа. Повара гремели кастрюлями, суетились служки, в углу шипело что-то на огромной сковороде. Тилли направился к полке, где хранились королевские запасы чая. Заварка от Старого Тима лежала в отдельной жестяной банке, украшенной королевским гербом.

— Вот, — сказал он, доставая банку.

— Дай-ка проверю, — Орион взял банку из его рук. — Свежая ли? Король в последнее время жаловался на вкус.

Он открыл крышку, понюхал, потом, отвернувшись к окну (якобы к свету), быстро, почти неуловимо, высыпал в банку содержимое маленького пузырька. Белый порошок смешался с чайными листьями и исчез, как соль в воде.

— Вроде нормальная, — сказал он, возвращая банку Тилли. — Но заваривай покрепче. Его Величество сегодня не в духе.

Тилли кивнул и принялся за дело. Чайник уже кипел. Он засыпал заварку, залил кипятком, накрыл крышкой. Аромат поплыл по кухне — терпкий, с нотками бергамота и ещё чего-то неуловимого. Тилли не заметил ничего странного.

Через несколько минут он уже нёс поднос с чашкой в королевские покои.

---

Виант принял чашку, поблагодарил кивком. Тилли встал у двери, ожидая дальнейших распоряжений.

Король поднёс чашку к губам. Аромат был превосходным — как всегда. Он сделал глоток. Вкус тоже был обычным. Может, чуть более горьковатый, чем обычно, но это можно было списать на крепкую заварку.

— Тилли, — сказал он, отставляя чашку. — Пригласи ко мне капитана Маркуса. И советницу. Я хочу поговорить о деле Лололошки.

— Слушаюсь!

Тилли выбежал, а Виант сделал ещё глоток. Потом ещё. Чай действительно был хорош. Голова немного прояснилась.

Он не знал, что внутри него уже начал работать яд. Медленно, незаметно, капля за каплей.

---

Кретчи явилась первой. Она была одета в своё лучшее одеяние — тёмно-фиолетовое, с серебряной вышивкой по краям. Волосы уложены идеально, белая прядь аккуратно спадала на лоб. Она выглядела, как всегда, безупречно. Но в глазах плясали искры — те, кто знал её хорошо, могли бы заметить с трудом сдерживаемое возбуждение.

— Ваше Величество, — она присела в лёгком поклоне. — Вы хотели меня видеть?

— Да, Кретчи. Садись.

Она села в кресло напротив. Маркус ещё не пришёл.

— Я хочу понять, — начал Виант, — что именно произошло той ночью. Лололошка — я говорил с ним. Он не похож на предателя.

— Предатели редко похожи на предателей, — мягко возразила Кретчи. — В этом и заключается их опасность.

— Ты сама приблизила его. Ты хвалила его. А теперь обвиняешь в измене. Как это понимать?

Кретчи вздохнула. Она ждала этого вопроса.

— Я приблизила его, потому что он показался мне честным. Я ошиблась. Люди иногда ошибаются. Даже я. — Она опустила глаза, демонстрируя смирение. — Но когда я поняла, что он замышляет, я действовала немедленно.

— Что именно он замышлял?

— Кражу документов. Связь с бунтовщиками из людских кварталов. Возможно, покушение на вас.

— Покушение? — Виант поднял бровь. — Не слишком ли?

— У него были сообщники. Тот человек, которого мы взяли в архиве, уже дал показания. Он подтвердил, что они планировали нечто крупное. Что-то, что должно было случиться в ближайшие дни.

Она говорила спокойно, уверенно. Её слова ложились одно к другому, как кирпичи в стене.

Виант помолчал.

— Я хочу видеть Лололошку, — сказал он наконец. — Лично.

— Это опасно, Ваше Величество. Он может…

— Я не спрашивал разрешения, Кретчи.

В этот момент дверь открылась, и вошёл Маркус. Вид у него был хмурый, как всегда, но что-то в его лице дрогнуло, когда он увидел короля.

— Вы вызывали, Ваше Величество?

— Да. Я хочу, чтобы вы сопроводили меня в темницу. Я поговорю с Лололошкой.

Маркус бросил быстрый взгляд на Кретчи. Та сидела с каменным лицом.

— Слушаюсь, — сказал он. — Когда прикажете?

— Сейчас.

Виант поднялся — и вдруг покачнулся. Комната поплыла перед глазами. Он схватился за подлокотник кресла.

— Ваше Величество? — Маркус шагнул к нему.

— Ничего… просто голова закружилась. — Виант потёр лоб. — Наверное, не выспался.

— Может быть, отложить? — предложила Кретчи, и в её голосе прозвучала забота. — Вам нужно отдохнуть.

— Нет. Я в порядке. — Он выпрямился, хотя лицо его стало бледнее обычного. — Идёмте.

Они вышли в коридор. Виант шёл первым, Маркус и Кретчи — за ним. Король сделал несколько шагов и снова остановился, прижимая руку к груди.

— Что-то… дышать тяжело.

— Позвать лекаря! — крикнул Маркус.

— Не надо… — начал Виант, но не договорил. Его колени подогнулись, и он стал оседать на пол.

Маркус подхватил его, не дав упасть.

— Лекаря! Быстро!

Тилли, стоявший в коридоре, сорвался с места. Кретчи замерла на мгновение, глядя на короля, который хватал ртом воздух. Её лицо было безучастным. Потом она взяла себя в руки и присела рядом.

— Ваше Величество! Держитесь! Помощь уже идёт!

Виант смотрел на неё — и в его мутнеющем взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Поздно. Слишком поздно.

— Ты… — прохрипел он.

— Молчите, берегите силы, — она взяла его за руку. Её пальцы были холодными.

Прибежал лекарь — тот самый, что охотился за шрамами Лололошки. Он бросился к королю, расстегнул ворот, прижал пальцы к шее.

— Пульс слабый! Зрачки расширены! Это яд! Нужно срочно промывание!

Короля подняли, понесли в покои. Кретчи шла следом, сжимая руки в замок. Её лицо выражало глубокую скорбь.

— Кто мог это сделать? — шептала она. — Кто?!

— Чай, — вдруг сказал Маркус, останавливаясь. — Он пил чай перед тем, как мы вышли.

— Чай? — Кретчи повернулась к нему. — Откуда?

— Из лавки «У старого Тима», — пролепетал Тилли, белый как полотно. — Я сам заваривал. Я… я не знаю…

— Арестовать мальчишку! — приказала Кретчи. — И проверить лавку! Немедленно!

Тилли схватили. Он не сопротивлялся, только смотрел на Кретчи огромными, непонимающими глазами. Маркус молчал, стиснув зубы. Он знал, что мальчишка не виноват. Но кто тогда?

Ответа не было. Вернее, был — но произнести его вслух означало подписать себе приговор.

---

К вечеру дворец гудел как потревоженный улей. Лекари боролись за жизнь короля. Кретчи распорядилась закрыть ворота, усилить караулы и никого не впускать без её личного разрешения. Город гудел слухами: «Короля отравили!», «Это люди!», «Это бунтовщики!», «Это месть за Томаса!».

«Лига Чистого Неба» вышла на улицы с факелами. Начались стычки. В людских кварталах запирали двери и баррикадировали окна.

Кретчи сидела в своём кабинете и смотрела на огонь в камине. Она не улыбалась. Она ждала.

Дверь открылась. Вошёл Орион.

— Лекари говорят — он выживет, — сказал он тихо.

— Выживет? — Кретчи повернулась. — Ты же сказал, что яд смертелен.

— Я дал дозу для верности. Но у него сильный организм. И лекари успели…

— Ты идиот! — она вскочила, и её глаза полыхнули такой яростью, что Орион отшатнулся. — Живой король — это катастрофа! Когда он очнётся, он всё расскажет! Он видел меня! Он понял!

— Но он ещё не очнулся. И, возможно, не очнётся. Или очнётся, но не сможет говорить. Яд поражает сердце и мозг…

— «Возможно»! «Или»! — Кретчи схватила со стола чернильницу и швырнула в стену. Чёрные брызги разлетелись по гобелену. — Мне нужна уверенность! А не твои жалкие «возможно»!

Она замерла, тяжело дыша. Потом медленно выдохнула, поправила волосы и снова стала собой — спокойной, холодной, расчётливой.

— Ладно. Мы используем то, что есть. Король отравлен. Все улики указывают на людей — чай был из людской лавки. Этого достаточно.

— А если король очнётся и скажет правду?

— К тому времени, как он очнётся, я уже буду регентом. И его слова никого не будут интересовать. — Она посмотрела на Ориона. — Ты всё ещё здесь? Иди. И позови ко мне капитана Маркуса. Пора объявить о временном правлении.

Орион исчез. Кретчи осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела на город, где уже зажигались огни.

— Почти, — прошептала она. — Почти.

Глава 16.

Король не умер.

Он лежал в своих покоях — неподвижный, бледный, с синеватыми губами и едва заметным пульсом. Лекари колдовали над ним день и ночь: промывали желудок, пускали кровь, прикладывали к груди какие-то травяные компрессы, от которых по комнате расползался горький запах. Главный лекарь, тот самый, что когда-то охотился за шрамами Лололошки, теперь метался между постелью короля и столом с инструментами с выражением человека, который понимает: если пациент умрёт, его карьера умрёт вместе с ним.

— Он будет жить? — спросил Маркус, стоявший в дверях.

— Я не бог, капитан, — огрызнулся лекарь, не оборачиваясь. — Я делаю всё, что могу. Но яд был сильным. Даже если он выживет… — лекарь запнулся, — последствия могут быть необратимыми.

— Какие последствия?

— Сердце. Мозг. Я не знаю. Пока не знаю.

Маркус стиснул зубы и вышел в коридор. Там его ждал Тилли — бледный, с красными от слёз глазами. Мальчишку продержали под стражей несколько часов, но потом отпустили. Кретчи решила, что казнить пажа, который ни в чём не виноват, — это плохой пиар. Лучше изобразить милосердие.

— Его Величество… — начал Тилли.

— Жив, — коротко ответил Маркус. — Пока жив.

Тилли всхлипнул.

— Это я виноват. Я принёс чай. Если бы я проверил…

— Ты не виноват, — отрезал Маркус. — И не смей думать иначе.

Он пошёл по коридору, не оглядываясь. Ему нужно было увидеть Лололошку.

---

В темнице было всё так же холодно. Лололошка сидел, привалившись к стене, когда в замке заскрежетал ключ. Вошёл Маркус — без факела, только с тусклой масляной лампой.

— Новости есть, — сказал он, садясь на перевёрнутое ведро.

— Плохие?

— Хуже некуда. Король отравлен. Он жив, но в коме.

Лололошка закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось — тонкая ниточка надежды, которая держалась всё это время.

— Кретчи? — спросил он.

— Доказательств нет. Но других вариантов я не вижу.

— Что теперь?

— Теперь она — регент. Сегодня утром собрался совет. Кретчи объявила, что ввиду недееспособности короля принимает временное правление на себя. Большинство поддержали. Те, кто не поддержал, промолчали.

— А вы?

— Я промолчал. Не потому что трус, а потому что мёртвый капитан никому не поможет. — Маркус посмотрел ему в глаза. — В городе творится ад. «Лига Чистого Неба» жжёт людские кварталы. Стража не вмешивается — она теперь напрямую подчиняется Кретчи. Людей хватают на улицах и бросают в тюрьмы без суда. Полуголубей, которые пытаются защищать людей, объявляют предателями.

— А Грейн?

— Твой друг жив. Пока. Он в Восточном гарнизоне, но я не знаю, надолго ли. Кретчи уже подписала указ о «чистке» гарнизонов. Всех, кто лоялен королю, будут заменять её людьми.

Лололошка долго молчал. Потом поднял глаза.

— Есть хоть что-то? Хоть какой-то шанс?

— Шанс всегда есть. — Маркус понизил голос. — В гарнизонах зреет недовольство. Не все полуголуби поддерживают Кретчи. Готфрид, старый кузнец, собирает вокруг себя ремесленников — и людей, и полуголубей. Есть ещё те, кто помнит, за что боролся король.

— Этого мало.

— Знаю. Но это лучше, чем ничего.

Маркус поднялся.

— Я буду приходить, когда смогу. Держись.

— Постараюсь.

Капитан ушёл. Лололошка снова остался в темноте.

Он не знал, сколько времени прошло. Час? Два? В коридоре снова раздались шаги — на этот раз лёгкие, торопливые. Ключ повернулся в замке, и в камеру буквально ввалился Грейн. Он был в гражданской одежде, запыхавшийся, с безумным выражением лица.

— Ло! — он бросился к нему и стиснул в объятиях. — Живой! Я боялся, что тебя уже…

— Пока нет, — Лололошка слабо улыбнулся и похлопал его по спине. — Но ты меня сейчас задушишь.

Грейн отстранился, но продолжал держать его за плечи.

— Слушай, у меня мало времени. Меня провёл Баллард — ну, тот старый капитан, твой сосед. У него тут свои люди среди охраны. Я пришёл сказать…

— Что?

— Мы тебя вытащим.

— Что?!

— Тихо! — Грейн зажал ему рот ладонью. — Не кричи. План такой: послезавтра ночью будет бунт. Не просто бунт — скоординированный. Баллард свяжется с Готфридом, тот — с ремесленниками. В гарнизонах есть ребята, которые не хотят служить Кретчи. В нужный момент они поднимут шум в городе, отвлекут стражу, а мы проберёмся во дворец и вытащим тебя. И короля. Если он ещё будет жив.

— «Если»? — переспросил Лололошка.

— Лекари говорят — он стабилен. Плох, но стабилен. — Грейн помолчал. — Ло, я знаю, ты не герой. Ты сам говорил. Но ты нужен. Без тебя ничего не получится. Ты единственный, кто знает Кретчи изнутри. Единственный, кто может её остановить.

Лололошка смотрел на друга. Веснушчатое лицо, горящие глаза, всё тот же дурацки развязанный шнурок на ботинке. Грейн изменился. Ещё месяц назад он был просто пекарем, который мечтал о булочках с корицей. Теперь он стоял в темнице и говорил о бунте.

— Ты уверен? — спросил Лололошка. — Это опасно. Очень опасно.

— Я никогда ни в чём не был уверен, — ответил Грейн. — Но если мы не попробуем — зачем тогда всё? Зачем была твоя служба? Зачем король давал нам права? Зачем вообще жить, если нельзя бороться за то, во что веришь?

Лололошка долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Ладно. Что я должен делать?

— Пока — ничего. Просто будь готов. Мы придём за тобой послезавтра ночью. И ещё… — Грейн замялся. — Если что-то пойдёт не так… ну, ты понимаешь…

— Понимаю.

— Тогда… — Грейн снова обнял его, быстро и крепко. — Увидимся. Или нет. Но давай лучше увидимся.

— Обязательно.

Грейн выскользнул за дверь. Ключ повернулся. Тишина.

Лололошка остался один. Но теперь в этой тишине звенела надежда — тонкая, как струна, но настоящая.

---

Западная башня утопала в вечернем сумраке. Кретчи стояла у окна, глядя на город, и на её губах играла та самая улыбка, которую так хорошо знали её приближённые. Улыбка абсолютного удовлетворения. Улыбка хищника, который наконец-то загнал добычу.

Всё шло по плану. Лучше, чем по плану.

Король был в коме, и даже если выживет — а лекари говорили, что шансы есть, — он уже не сможет править. Яд сделал своё дело. Лололошка гнил в темнице, и Кретчи уже подписала указ о его казни, который должен был вступить в силу через три дня. Три дня — и проблема исчезнет навсегда. В городе её люди наводили порядок. «Лига Чистого Неба» патрулировала улицы, вылавливая недовольных. Тех, кто пытался протестовать, отправляли в переполненные тюрьмы или, если случай был особенно тяжёлым, просто оставляли в переулках с переломанными крыльями. Или без крыльев.

Она отошла от окна и села за стол, где лежала стопка указов, ждущих её подписи. Указы о чистоте крови. Указы о сегрегации. Указы о роспуске смешанных гарнизонов. Каждый из них был шагом к новой эре. Эре, в которой полуголуби займут своё законное место — наверху. А люди… что ж, люди будут служить. Как им и положено.

Она взяла перо и начала подписывать бумаги одну за другой. Её почерк был твёрдым и решительным. Никаких сомнений. Никаких колебаний.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Орион. Он выглядел бледным и каким-то потрёпанным, но Кретчи это не волновало.

— Докладывай, — сказала она, не поднимая головы.

— В городе всё спокойно, регент. «Лига» патрулирует улицы. Последние очаги сопротивления подавлены.

— А Готфрид? Кузнец?

— Ушёл в подполье. Мы ищем.

— Ищите лучше. Такие, как он, опасны. Он полуголубь, но его уважают люди. Если он объединит их… — она не договорила. — Ладно. Что с докладом от лекарей?

— Король стабилен. Пока.

— «Пока», — повторила Кретчи с усмешкой. — Это «пока» меня раздражает. Но ничего. Даже если он выживет, его правление кончено. Никто не пойдёт за королём-овощем.

Она отложила перо и поднялась. Подошла к зеркалу, поправила волосы. Посмотрела на своё отражение.

— Знаешь, Орион, — сказала она, — я думала, что момент триумфа будет более… ярким. Что я почувствую что-то особенное. Но я чувствую только одно.

— Что, госпожа?

— Что я наконец-то на своём месте. — Она улыбнулась отражению. — Это не триумф. Это просто возвращение домой.

Орион молчал. Он смотрел на Кретчи и думал о том, что где-то там, в темнице, сидит Лололошка. Что где-то там, в городе, Грейн и Готфрид плетут заговор. И что где-то там, в королевских покоях, умирает король, который когда-то верил в равенство.

— Иди, — сказала Кретчи. — Завтра у нас совет. Я объявлю о новых мерах. Пусть все будут готовы.

Орион поклонился и вышел. Кретчи снова повернулась к зеркалу.

— Скоро, — прошептала она. — Скоро всё будет так, как должно быть.

За окном занимался рассвет. Первый рассвет её нового мира.

---

В темнице Лололошка не спал. Слова Грейна звенели в ушах: «Послезавтра ночью». Он смотрел на лунный свет, падающий из узкого окошка, и думал.

Он думал о том, сколько раз он уже попадал в передряги. Сколько раз его подставляли, предавали, бросали в темницы. И сколько раз он выкарабкивался. Не потому что был сильным или умным. А потому что рядом были те, кто верил в него. Грейн. Маркус. Баллард. Готфрид. Тилли, который принёс булочку с корицей. Даже тот пекарь со сломанным носом, чьё имя он так и не узнал.

Они все верили. И он не мог их подвести.

— Послезавтра, — прошептал он в темноту.

И темнота, казалось, ответила ему: «Послезавтра».

Он закрыл глаза и попытался заснуть. Это удалось не сразу. Но когда сон наконец пришёл, ему приснилась странная картина: Кретчи, стоящая на балконе Западной башни, смотрит на город, а её серые крылья медленно, одно перо за другим, превращаются в камень.

Он не знал, что это значит. Но проснулся с чувством, что разгадка близка.

Глава 17.

Ночь бунта началась не с криков и не с пожара. Она началась с тишины — той особенной, густой тишины, которая наступает перед бурей, когда даже собаки перестают лаять, а ветер замирает, будто набирая воздух в грудь.

Лололошка сидел в своей камере и считал удары сердца. Он не знал точного времени — часы на дворцовой башне не были слышны сквозь толщу камня, — но чувствовал: скоро. Где-то там, наверху, Грейн, Баллард и остальные уже начали действовать.

Он оказался прав.

Всё началось на Стекольной улице. Группа из «Лиги Чистого Неба» — пятеро молодых полуголубей с нашивками на рукавах и факелами в руках — ввалилась в людскую таверну «У старого колодца». Они искали, кого бы избить, но на этот раз их ждали. В таверне сидели не только перепуганные работяги, но и несколько солдат из Восточного гарнизона — людей и полуголубей, верных старой присяге. Среди них был и Грейн.

— Вон отсюда, — сказал он, поднимаясь из-за стола. Голос дрожал, но рука, сжимавшая рукоять меча, была твёрдой. — Это людское заведение. Вы здесь незваные гости.

— Смотрите-ка, — осклабился главарь «лиговцев», молодой полуголубь с белыми перьями на висках. — Рыжий защитничек. Ты, что ли, тот самый Грейн? Дружок предателя Лололошки?

— Я тебя знаю, — вдруг сказал Грейн, вглядываясь в его лицо. — Это ты меня тогда избил. У «Якоря». Трое на одного.

— Было дело, — не стал отрицать полуголубь. — И что?

— Ничего. Просто хочу вернуть должок.

Драка вспыхнула мгновенно. Грейн бросился первым — не на главаря, а на того, что стоял справа, с факелом. Он помнил уроки Лололошки: бей туда, где не ждут. Факел полетел на пол, полуголубь — на стол. Остальные схватились за оружие. Солдаты Восточного гарнизона, сидевшие в таверне, не остались в стороне. Через минуту в драке участвовали уже все.

А ещё через минуту таверна загорелась. Опрокинутый факел поджёг солому на полу, и пламя весело побежало по стенам.

— На улицу! Все на улицу! — заорал кто-то.

Драка выплеснулась наружу. А с ней — и пожар. И то, и другое было видно издалека. Именно этого и ждали.

На колокольне Святого Мартина ударил колокол. Не размеренным благовестом, как обычно, а частым, тревожным набатом — так били только в случае войны или бедствия. Это был сигнал.

В Жестяном переулке, где жили в основном ремесленники, распахнулись ставни мастерских. Люди и полуголуби, ещё вчера боявшиеся выходить на улицу, теперь выходили с дубинами, молотами и старыми мечами. Готфрид, стоявший во главе этой импровизированной армии, поднял над головой свой кузнечный молот.

— За короля! — крикнул он. — За истинного короля Вианта! Долой узурпаторшу!

Толпа подхватила клич. Волна людей и полуголубей, объединённых общей яростью и общей надеждой, двинулась к дворцу.

На Восточных воротах сержант Торвальд, старый вояка, построил своих солдат. Перед ним стояли те, кого он муштровал долгие месяцы: люди и полуголуби плечом к плечу. Он обвёл их взглядом и рявкнул:

— Значит так, дети мои! Я учил вас бегать. Я учил вас драться. Сегодня я посмотрю, научил ли я вас побеждать. Вперёд! За короля!

Гарнизон с рёвом устремился к дворцу.

---

Кретчи узнала о беспорядках через двадцать минут. Ей доложил Орион, ворвавшийся в покои без стука, — неслыханное нарушение этикета, но сейчас было не до этикета.

— Мятеж! — выпалил он. — В городе мятеж! Они жгут патрули «Лиги», они идут к дворцу!

Кретчи, уже одетая в свой фиолетовый халат, стояла у стола с картой. Её лицо оставалось спокойным. Только глаза сузились.

— Сколько их?

— Трудно сказать. Много. И к ним присоединяются солдаты из гарнизонов. Восточный уже выступил. Западный колеблется.

— Колеблется? — она вскинула бровь. — Значит, колеблющихся — в темницу. Нет, не так. Колеблющихся — на площадь. Пусть смотрят, как мы будем наказывать бунтовщиков. Это послужит им уроком.

— Но, госпожа… их слишком много! Если они ворвутся во дворец…

— Не ворвутся. — Кретчи взяла со стола посох и направилась к двери. — Поднимай элитную гвардию. Всех, кто присягнул лично мне. И приведи сюда капитана Маркуса. У меня для него особое задание.

Орион побледнел.

— Маркуса? Но он же…

— Он — капитан дворцовой стражи. И он будет защищать дворец. От бунтовщиков. Или умрёт, защищая его. Мне всё равно.

Она вышла в коридор, и её шаги гулко отдавались под сводами. Где-то вдалеке, за стенами дворца, уже слышались крики и звон металла. Бунт приближался.

Но Кретчи не боялась. Она была почти счастлива. Наконец-то всё разрешится. Одним ударом. Она уничтожит сопротивление, казнит зачинщиков и войдёт в историю как спасительница королевства. Или как его единственная законная правительница. Что, в сущности, одно и то же.

---

В темнице происходило своё.

Лололошка услышал набат и понял: началось. Он вскочил, подбежал к двери, прислушался. В коридоре — крики, топот, звон оружия. Охрана заметалась. Кто-то побежал наверх, к выходу. Кто-то остался.

Дверь в его камеру распахнулась. На пороге стоял Баллард — старый капитан, всё ещё в тюремных лохмотьях, но с мечом в руке. Рядом с ним — двое стражников, но не те, что охраняли темницу обычно. Эти были в старых, потёртых доспехах, и лица у них были решительные.

— Пора, — коротко сказал Баллард.

Лололошка вышел в коридор. Ему сунули в руки меч — не его собственный, тот был где-то в оружейной, но хороший, тяжёлый, с удобной рукоятью.

— Грейн? — спросил он.

— Жив. Дерётся у Восточных ворот.

— Король?

— Всё ещё без сознания. Но покои охраняют люди Маркуса. Они продержатся.

— Тогда — вперёд.

Они двинулись по коридорам. Где-то наверху гремел бой. Дворец, ещё вчера тихий и сонный, теперь напоминал растревоженный улей. В коридорах метались слуги, пробегали стражники — одни спешили на помощь Кретчи, другие, наоборот, пытались укрыться. Никто не останавливал группу Балларда. Кому было дело до нескольких заключённых, когда дворец вот-вот падёт?

Они поднялись по винтовой лестнице, миновали галерею с портретами предков, прошли через пустой Тронный зал. У дверей королевских покоев стояли четверо стражников. Увидев Балларда и Лололошку, они взялись за оружие.

— Свои! — крикнул Баллард. — Именем короля!

Стражники переглянулись. Потом один из них — тот самый, что когда-то докладывал Кретчи о визитёрах, — опустил меч.

— Проходите. Но у нас мало времени. Регент стягивает силы к Западной башне.

Лололошка вошёл в королевские покои.

Виант лежал на огромной кровати под балдахином. Он был бледен как полотно, его дыхание было слабым и неровным, а крылья безжизненно раскинулись по подушкам. Рядом сидел лекарь — тот самый, охотник за шрамами. Увидев Лололошку, он подскочил.

— Вы! Вы должны мне помочь!

— Что с ним? — спросил Лололошка, подходя к кровати.

— Яд всё ещё в организме. Я делаю всё, что могу, но… — лекарь замялся. — Ему нужен покой. Полный покой. И лекарства, которых у меня нет.

— Он выживет?

— Если мы выиграем время — да. Если нет… — лекарь не договорил.

Лололошка посмотрел на короля. Виант, который когда-то улыбался и предлагал чай. Виант, который играл на флейте и верил в равенство. Виант, который доверился ему.

— Мы выиграем время, — сказал он. — Баллард.

Старый капитан шагнул вперёд.

— Бери короля. Надо нести его в безопасное место.

— Куда?

— В сад. Там есть старый павильон, за фонтанами. О нём мало кто знает. Лекарь пойдёт с нами.

— А ты?

Лололошка посмотрел на дверь. Где-то там, в Западной башне, была она.

— Я закончу то, что начал.

---

Западная башня была последним оплотом Кретчи. Элитная гвардия, верная ей лично, выстроилась у подножия лестницы. Это были лучшие бойцы королевства — все полуголуби, все с многолетним опытом, все преданные своей госпоже до последней капли крови.

Кретчи стояла на верхней площадке, глядя вниз. Она видела, как бунтовщики прорываются через двор, как падают её солдаты, как колеблется строй защитников. Но она не двигалась с места.

— Госпожа, — Орион тронул её за рукав. — Надо уходить. У нас ещё есть тайный ход. Мы можем бежать за границу, начать всё заново…

— Бежать? — она повернулась к нему, и в её глазах горел такой огонь, что Орион отшатнулся. — Я не бегаю. Я — Кретчи. Я — законная правительница этого королевства. И я не сдам его кучке бунтовщиков и одному наглому солдату.

В этот момент двери внизу распахнулись, и в зал ворвались мятежники. Впереди шли Грейн, Торвальд и Готфрид, за ними — десятки солдат и ремесленников. Они были изранены, в крови, но их глаза горели решимостью.

Гвардейцы Кретчи встали стеной. Начался бой — жестокий, хаотичный, в котором смешались люди, полуголуби, мечи, крылья, кровь.

И в этот момент с другой стороны, из бокового коридора, в зал вошёл Лололошка.

Он не бежал. Он шёл — медленно, тяжело, с мечом в опущенной руке. Его шарф, голубой клетчатый, был перепачкан сажей и кровью. Очки треснули, но он их не снял. Он смотрел вверх.

Кретчи увидела его.

Их взгляды встретились через весь зал, поверх дерущихся солдат, поверх звонящего металла и криков. В этом взгляде было всё — все недели борьбы, все обиды, все ложные похвалы и настоящие угрозы, все моменты, когда она думала, что он сломлен, а он не ломался.

— Лололошка! — её голос перекрыл шум боя. — Ты всё-таки выбрался. А я уж думала, ты сгниёшь в темнице.

— Я передумал, — ответил он.

Она улыбнулась. Не ледяной улыбкой, которую она дарила придворным, и не той, почти нежной, которой она встречала его в своих покоях. Это была улыбка бойца, который видит достойного противника.

— Тогда поднимайся. Здесь слишком шумно. Давай закончим это. Ты и я.

Она исчезла в дверях башни. Лололошка, не колеблясь, шагнул к лестнице.

— Ло, нет! — крикнул Грейн, уворачиваясь от удара гвардейца. — Она убьёт тебя!

— Оставайся здесь! — крикнул Лололошка, не оборачиваясь. — Защищайте короля!

И он пошёл вверх.

---

Винтовая лестница была узкой, крутой и, казалось, бесконечной. Лололошка поднимался, перепрыгивая через ступени, и каждый шаг отдавался в груди набатом. Где-то внизу ещё гремел бой, но здесь, в толще каменных стен, было тихо. Только его дыхание и эхо шагов.

Он вышел на площадку. Здесь, на самом верху Западной башни, был кабинет Кретчи. Тот самый, с книжными шкафами и цветком на подоконнике.

Она ждала его. Стояла у окна, спиной к двери, и смотрела на город, охваченный огнём. Посох стоял рядом. Её крылья были расправлены — огромные, серые, великолепные даже сейчас.

— Ты знаешь, — произнесла она, не оборачиваясь, — это мой любимый вид. Отсюда весь Либерфинис как на ладони. Белые башни, красные крыши, зелень садов. Красиво. Даже когда горит.

— Всё кончено, Кретчи. Твоя гвардия разбита. Дворец взят. Сдавайся.

Она повернулась.

— Сдаться? Тебе? — Она усмехнулась. — Знаешь, я ведь могла тебя убить. В любой момент. Но я этого не сделала. Не потому, что ты был мне нужен как заложник. А потому, что ты действительно был мне интересен. Ты — единственный человек в этом прогнившем королевстве, который смотрел мне в глаза и не лгал.

— Я не лгал, — сказал он. — Но и вы не говорили правды.

— Правда скучна, — она повела плечом. — Гораздо интереснее создавать свою реальность. Я создавала её двадцать лет. И почти закончила. Ещё немного — и никто даже не вспомнил бы, что когда-то здесь были равны люди и полуголуби.

— Вспомнили бы. Всегда кто-то помнит.

— Идеалист, — она покачала головой. — Ну что ж. Ты пришёл сюда, чтобы убить меня?

— Я пришёл сюда, чтобы остановить вас.

— Это одно и то же.

Она подняла посох. Её глаза сверкнули, и в комнате запахло чем-то горьким — тем самым цветочным запахом, который преследовал Лололошку всё это время. Только теперь он был гуще, плотнее, почти удушающим.

— Тогда попробуй.

Она сделала выпад. Посох, увенчанный острым наконечником, рассёк воздух. Лололошка едва успел уклониться, чувствуя, как наконечник проносится в сантиметре от лица. Удар пришёлся в книжный шкаф, с треском проломив дерево. Книги посыпались на пол — старые, в потёртых переплётах, с закладками и пометками на полях.

Он попытался контратаковать, но она была быстрее. Крылья давали ей преимущество: она двигалась в трёх измерениях, уходя от ударов не только в стороны, но и вверх, к потолку. И ещё этот запах — он кружил голову, замедлял движения, делал мысли вязкими, как кисель.

— Чувствуешь? — она усмехнулась. — Это особая смесь. Дурман-цвет и горная мята. Безвредно для полуголубей, но для людей… расслабляет. Делает податливыми. Идеально для допросов.

— Вы… — он помотал головой, пытаясь сосредоточиться.

— Теряешь форму, солдат? А ведь мы только начали.

Она атаковала снова. Посох свистел, меч Лололошки встречал его со звоном. Бой перемещался по комнате: они опрокинули стол, разбили клетку с птицами — золотистые создания испуганно порхнули и забились в угол, — разнесли вдребезги фарфоровую чашку с гербом королевства.

Лололошка был ранен. Кровь текла из пореза на руке. Но он не останавливался. Не мог остановиться.

— Зачем вы это делаете? — выкрикнул он, отбивая очередной удар. — Зачем вам власть? Что вы с ней будете делать?!

— Что делать с властью? — она рассмеялась, и в этом смехе было что-то почти безумное. — Власть не делают! Власть — это и есть цель! Ты думаешь, я хочу денег? Славы? Нет! Я хочу порядка! Я хочу, чтобы мир был таким, каким он должен быть! Без всей этой грязи!

— Какой грязи?!

— Людей! — выкрикнула она, и её глаза вспыхнули. — Людей, которые заполонили наше королевство, как паразиты! Которые размножаются, как тараканы, и требуют равенства! Равенства! С нами! С теми, кто рождён для неба!

— Это не паразиты! Это живые существа! Они тоже хотят жить, любить, растить детей!

— Их дети — это угроза! — Кретчи сделала выпад, который Лололошка едва отбил. — Каждое новое поколение людей — это поколение тех, кто будет ненавидеть нас за то, что мы выше! Кто будет завидовать нашим крыльям! Кто будет пытаться нас уничтожить!

— Никто не пытается вас уничтожить! Вы сами это придумали!

— Я не придумала! Я знаю историю! Я читала хроники! До Вианта люди знали своё место, и королевство процветало! А теперь… теперь мы на грани краха!

— Мы на грани краха из-за вас! — крикнул он, и его голос сорвался. — Из-за вашей ненависти! Из-за вашего страха! Вы боитесь людей, Кретчи! Вы боитесь их, потому что они другие! И вы хотите их уничтожить, чтобы не бояться!

Она замерла. На долю секунды — но этого хватило. Лололошка сделал шаг вперёд, выбил посох из её рук. Тот покатился по полу. Он приставил меч к её горлу.

— Всё, — сказал он. — Конец.

Кретчи смотрела на него. В её глазах больше не было ни гнева, ни безумия. Только усталость. Глубокая, бесконечная усталость.

— Ну что ж, — сказала она тихо. — Давай. Убей меня.

Лололошка стоял, глядя на неё. Меч в его руке дрожал.

— Ну же, — повторила она. — Ты же герой. Герои убивают злодеев. Это классика.

Он молчал. Внизу стихал шум боя. Где-то далеко звонил колокол — не набатом, а обычным, размеренным звоном. Может быть, это был знак победы.

— Я не герой, — сказал он наконец. — Я просто солдат.

И опустил меч.

Кретчи удивлённо подняла бровь.

— Ты не убьёшь меня?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не вы. Я не убиваю безоружных.

Она хотела что-то ответить — но не успела.

Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет ворвались мятежники. Грейн был впереди, с мечом в одной руке и сорванной с кого-то нашивкой «Лиги» в другой. За ним — трое солдат из Восточного гарнизона, все израненные, в крови, с горящими глазами. И ещё один — худой, с тёмными кругами под глазами, с лицом человека, который не спал несколько суток и потерял всё, что любил.

Они ворвались, ожидая увидеть что угодно — но не эту сцену. Лололошка стоял с опущенным мечом. Кретчи — безоружная, с расправленными крыльями — смотрела на него со странным выражением.

— Ло! — крикнул Грейн. — Ты в порядке?!

— Я в порядке, — начал Лололошка, поворачиваясь к ним. — Она сдалась, всё кончено…

Он не договорил. Худой парень с тёмными кругами под глазами вдруг издал звук — даже не крик, а что-то среднее между рычанием и рыданием.

— Это она, — прошептал он, указывая на Кретчи. — Это из-за неё. Моя сестра. Она убила мою сестру.

— Погоди, — Лололошка поднял руку. — Мы должны судить её по закону…

Но парень его не слышал. Он смотрел на Кретчи, и в его глазах не было ничего человеческого. Только боль. Чистая, сжигающая боль утраты, которая за несколько секунд превратилась в нечто тёмное и страшное.

— Ты, — сказал он, делая шаг вперёд. — Ты убила её. Просто так. За то, что она была человеком. За то, что она посмела жить.

Кретчи посмотрела на него с ледяным презрением.

— Я не знаю твою сестру. Ты для меня — никто. Грязь под ногами.

Эти слова стали спусковым крючком.

Парень бросился на неё — не с мечом, а с голыми руками, как бросается раненый зверь на охотника. Солдаты, которые ворвались с ним, двинулись следом. Грейн попытался их остановить:

— Стоять! Приказ — взять живой!

Но было поздно. Всё произошло в несколько секунд — быстрых, хаотичных, ужасных.

Кретчи попыталась взлететь, но в кабинете было слишком тесно для её огромных крыльев. Она рванулась вверх — и в этот момент парень схватил её. Не за руку, не за плечо. За крыло.

Его пальцы вцепились в серые перья, в основание крыла — туда, где кость соединялась с лопаткой. Кретчи вскрикнула — не от страха, а от боли. Дёрнулась. Но второй солдат уже схватил её за другое крыло. Они тянули в разные стороны, и их лица были искажены яростью — яростью, которая копилась неделями, месяцами, годами. Яростью, которую Кретчи сама же и взрастила.

— Не надо! — закричал Лололошка, бросаясь к ним. — Вы что, с ума сошли?!

Он попытался оттащить парня, но Грейн схватил его за плечи и дёрнул назад.

— Ло, не лезь! Они её разорвут вместе с тобой!

— Пусти!

Но было поздно.

Раздался тошнотворный хруст — звук, который не спутать ни с чем. Кость, сухожилия, хрящи — всё это ломалось и рвалось одновременно. Кретчи закричала. Это был не крик боли — это был крик существа, у которого отнимают часть души. Её левое крыло отделилось от тела с влажным, чавкающим звуком. Кровь хлынула на пол, на книги, на осколки фарфоровой чашки.

А потом — второе. Правое крыло вырвали так же жестоко, так же беспощадно. Кто-то из солдат ударил её ногой в спину, и она рухнула на колени. Её некогда великолепные серые крылья — предмет её гордости, символ её превосходства — лежали на полу в луже крови. Просто груда перьев и плоти.

Парень, который первым схватил её, стоял над ней, тяжело дыша. В его руках всё ещё были окровавленные перья. Он посмотрел на Кретчи — скорчившуюся на полу, залитую кровью, — и сплюнул.

— Почувствуй себя человеком, — сказал он.

Лололошка вырвался из хватки Грейна и бросился к Кретчи. Она дрожала. Вся — с головы до ног — дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью. Её лицо было белым как мел. Глаза — широко раскрытые, невидящие — смотрели в потолок.

— Кретчи, — позвал он, опускаясь рядом. — Кретчи, вы слышите меня?

Она не ответила. Её губы шевелились, но не издавали ни звука. Шок. Глубокий, почти смертельный.

— Лекаря! — крикнул Лололошка. — Срочно лекаря!

Но Грейн покачал головой.

— Ло, она истекает кровью. Ей уже никто не поможет.

— Я сказал — лекаря!

В этот момент случилось то, чего никто не ожидал.

Окровавленная Кретчи, корчащаяся в агонии и невыносимом стрессе, просто… исчезла. Растворилась в воздухе с тихим, едва слышным хлопком. Там, где секунду назад была женщина, осталась только лужа крови и несколько серых перьев.

Солдаты замерли. Грейн открыл рот.

— Что за…

Лололошка замер. Он знал этот звук. Этот хлопок. Этот исчезающий след, похожий на рябь на воде. Такое он видел и раньше — в других мирах, в других обстоятельствах. Но здесь? Сейчас?

— Мироходец, — прошептал он.

— Чего? — переспросил Грейн.

— Она… — Лололошка выпрямился, глядя на пустое место. — Она мироходец. Как и я.

— Что это значит?!

— Это значит, что она не умерла. Она просто… переместилась.

— И что теперь?

Лололошка поднял меч, который выронил во время схватки, и засунул его в ножны. Потом поправил треснувшие очки и посмотрел на Грейна.

— Я должен её найти.

— Что?! Зачем?! Она же…

— Она умирает. Я не могу её там оставить.

— Она пыталась тебя убить! Она отравила короля! Она устроила погромы! Ло, она чудовище!

— Да, — сказал Лололошка. — Но даже чудовище не заслуживает умирать в одиночестве, в чужом мире, истекая кровью.

Он подошёл к окну, распахнул его. Ветер ворвался в комнату, разметав бумаги по полу. Солдаты, всё ещё ошарашенные исчезновением Кретчи, молча смотрели на него. Грейн сжимал и разжимал кулаки.

— Ты вернёшься? — спросил он наконец.

— Постараюсь.

— Ло…

— Что?

Грейн шагнул к нему и порывисто обнял — прямо как там, в темнице.

— Если не вернёшься, — сказал он глухо, — я сам открою пекарню. И назову её «Булочки от Лололошки». И все будут думать, что это такое дурацкое название, а я буду знать.

Лололошка тихо рассмеялся.

— «Булочки от Грейна» звучит лучше.

— Да? Думаешь?

— Уверен.

Они отстранились друг от друга. Лололошка посмотрел на пустое место, где только что была Кретчи, на пятно крови, на серые перья, разбросанные по полу. Потом сосредоточился. Где-то там, в междумирье, остался след. Слабый, но уловимый. Он закрыл глаза и произнёс:

— Консеко.

И исчез.

---

В другом мире было тихо. Так тихо, как никогда не бывает в живых мирах. Здесь не пели птицы. Не шумел ветер. Только небо — чужое, зеленоватое, с двумя маленькими солнцами — и алый луг, простиравшийся до самого горизонта. Трава была красной. Как кровь.

Кретчи лежала в этой траве, на боку, свернувшись калачиком. Её больше не было той величественной советницей, которая смотрела на город с высоты Западной башни. Теперь это была просто женщина — израненная, окровавленная, дрожащая от холода и боли. Её крыльев больше не было. На их месте зияли две рваные раны, из которых всё ещё сочилась кровь.

Она смотрела на чужое небо. На два солнца. На алую траву. И впервые в жизни плакала. Не от злости. Не от досады. От ужаса. От полного, абсолютного, детского ужаса перед тем, что с ней случилось и где она оказалась.

Рядом с тихим хлопком возник Лололошка.

Она не повернула головы. Только её губы дрогнули.

— Где… где я?

— В другом мире, — ответил он. — Вы переместились. Сами того не зная.

— Я не… я не умею…

— Умеете. Просто не знали.

Она замолчала. Её дыхание было слабым, прерывистым. Лололошка подошёл ближе, опустился рядом. Внутри него боролись два чувства: справедливое «ты это заслужила» — и что-то другое, неожиданное. Жалость.

— Ты даже не знала, кто ты, да? — тихо спросил он.

Кретчи, вся в крови, лишь истерично рассмеялась. Смех перешёл в кашель, кашель — в стон.

— Какая… какая ирония, — прохрипела она. — Я столько лет… считала себя выше… А теперь… даже не человек. И не полуголубь. Просто… ничто.

— Вы не ничто. Вы мироходец. Как и я.

— Значит… ты врал. Ты не просто солдат.

— Я не врал. Я действительно солдат. Просто ещё и мироходец.

Она закрыла глаза. Сил больше не было.

— Убей меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не хочу… так…

— Нет, — сказал Лололошка. — Слушайте меня. Слушайте внимательно. Через несколько секунд я исчезну. Если хотите жить — просто произнесите это слово. Поняли? Одно слово.

— Какое? — её голос был почти не слышен.

— Постарайтесь сосредоточиться на мне и моей энергии, а затем сказать “Conseco”.Оно отправит вас в безопасное место. Туда, где вас вылечат.

— Зачем… зачем тебе это?

Он помолчал. Потом ответил:

— Потому что я не вы. Я не бросаю раненых. Даже если они этого заслуживают.

Он поднялся.

— Только попробуйте не выжить, глупая вы птица.

И исчез.

Кретчи осталась одна. Алая трава вокруг неё медленно темнела, впитывая кровь. Два солнца клонились к горизонту. Становилось холоднее. Она чувствовала, как жизнь уходит из неё — капля за каплей, вздох за вздохом. И в самый последний момент, когда смерть уже протянула к ней свои костлявые руки, гордая Кретчи разлепила пересохшие губы и прохрипела, вложив все свои оставшиеся силы на заклинание:

— Консеко.

Хлопок. И тишина.

---

Лололошка вернулся в кабинет через минуту после своего исчезновения. Солдаты всё ещё стояли там же, ошарашенные. Грейн бросился к нему.

— Ну?! Что там?!

— Она выживет. Наверное.

— Ты спас её. После всего, что она сделала.

— Да.

— Ты идиот, Ло.

— Знаю.

Они стояли посреди разгромленного кабинета — среди разбитых книг, осколков фарфора и окровавленных перьев. За окном занимался рассвет. Первый рассвет нового Либерфиниса. Город лежал внизу — израненный, но свободный. Где-то там, в королевских покоях, приходил в себя король Виант. Где-то на улицах люди и полуголуби вместе тушили пожары и перевязывали раны. А где-то далеко-далеко, в другом мире, женщина без крыльев открывала глаза в стерильной лаборатории, пахнущей лекарствами, и пыталась понять, кто она теперь.

— Что теперь? — спросил Грейн.

— Теперь? — Лололошка устало улыбнулся. — Теперь пойдём лечить раненых. И кормить голодных. И восстанавливать город. И следить, чтобы такие, как Кретчи, больше никогда не приходили к власти.

— Звучит как куча работы.

— Так и есть.

— А потом?

— А потом… — он помолчал. — Потом, может быть, я попробую твои булочки с корицей.

— Ты их заслужил, — сказал Грейн. — Честное слово, заслужил.

Глава 18.

Пока во дворце гремел бой, в старом садовом павильоне было тихо. Так тихо, что слышно было, как капли воды падают с листьев в маленький фонтан.

Виант лежал на деревянной скамье, укрытый плащом капитана Маркуса. Его лицо было по-прежнему бледным, дыхание — слабым, но глаза — о чудо! — были открыты. Он смотрел на увитый плющом потолок павильона и пытался понять, жив он или уже нет.

— Ваше Величество, — лекарь склонился над ним, проверяя пульс. — Вы меня слышите?

— Слышу, — прошелестел Виант. — К сожалению.

— Почему «к сожалению»?!

— Потому что ты сейчас начнёшь меня лечить. А это больно.

Лекарь нервно хмыкнул. Он уже понял, что король, даже умирающий, остаётся королём — со своим своеобразным чувством юмора.

— Что происходит? — спросил Виант, пытаясь приподняться. — Почему я здесь, а не в своих покоях? И почему так шумно?

Лекарь замялся. Он не знал, как объяснить королю, что дворец охвачен восстанием, что люди и полуголуби убивают друг друга в коридорах, и что единственная причина, по которой они здесь, а не в морге, — это отряд мятежников, который пробился к покоям и вынес короля через чёрный ход.

— Шумно, потому что… — начал он, но Маркус, стоявший у входа с мечом наголо, перебил:

— Во дворце бой, Ваше Величество. Мятежники штурмуют Западную башню. Кретчи объявила себя регентом и обвинила людей в покушении на вас. Город взорвался.

Виант закрыл глаза. Потом снова открыл.

— Я хочу встать.

— Вам нельзя! — лекарь попытался удержать его за плечо. — Вы едва живы!

— Я король. Я должен видеть свой народ. Даже если я умру через час.

С невероятным усилием он сел, потом, опираясь на плечо Маркуса, поднялся на ноги. Мир качнулся, поплыл, но устоял. Крылья, всё ещё слабые, безжизненно волочились по полу, но он заставил их чуть приподняться. Для достоинства.

— Ведите меня. К балкону. Тому, что выходит на площадь.

— Ваше Величество! — взмолился лекарь.

— Я сказал — ведите.

Они вышли из павильона. Путь до балкона занял, наверное, минут десять — по меркам здорового человека. Для Вианта каждая минута была вечностью. Ноги подкашивались, грудь сдавливало, перед глазами плавали тёмные пятна. Но он шёл. Стиснув зубы. Вцепившись в плечо Маркуса так, что костяшки побелели.

Когда они добрались до балкона, бой уже стихал. Мятежники одерживали верх. Последние гвардейцы Кретчи сдавались или бежали.

Маркус распахнул двери, и Виант вышел на балкон.

Площадь внизу была запружена народом. Люди и полуголуби — израненные, в крови, в саже — стояли плечом к плечу и смотрели вверх. Сначала они не поняли. Потом кто-то ахнул. Потом ещё кто-то. И вот уже вся площадь замерла в благоговейной тишине.

Король был жив.

— Подданные Либерфиниса, — произнёс Виант, и его голос, слабый, но всё ещё королевский, разнёсся над площадью. — Меня пытались убить. Меня пытались лишить вас. Но я жив. И я знаю правду.

Толпа затаила дыхание.

— Меня отравила не человеческая лавка. Не людской заговор. Меня отравила та, кому я доверял больше всех. Кретчи. Моя советница. Она хотела власти. Она натравила полуголубей на людей. Она устроила погромы. Она лгала всем нам.

По площади прокатился ропот — сначала тихий, потом громче, громче, и вот уже весь город гудел, как растревоженный улей. Полуголуби смотрели друг на друга с ужасом и стыдом. Люди плакали. Кто-то кричал: «Мы же чуть не перебили друг друга!»

— Я знаю, — продолжал Виант, — что многие из вас верили ей. Многие из вас участвовали в насилии. Я не буду наказывать всех. Но те, кто убивал, те, кто жёг, те, кто вырывал крылья, — они ответят перед законом. Справедливым законом. Для всех.

Он замолчал, переводя дыхание. Каждое слово давалось с трудом. Но он должен был сказать главное.

— Сегодня мы чуть не уничтожили друг друга. Люди и полуголуби. Братья и сёстры. Мы поверили лжи. Мы поддались страху. Но мы выстояли. И теперь у нас есть шанс. Шанс построить что-то настоящее. Не на лжи. Не на ненависти. На правде.

Он опёрся на перила. Маркус поддержал его под локоть.

— Я любил это королевство. Я люблю его до сих пор. И я верю, что вы — все вы — сможете сделать его лучше. Простите меня за то, что я был слеп. Простите друг друга за то, что были обмануты. И помните: мы все — дети этого неба. И люди, и полуголуби. У одних есть крылья. У других — крылья за душой. Но лететь мы должны вместе.

Он замолчал. Площадь молчала вместе с ним. А потом, откуда-то из задних рядов, раздался одинокий хлопок. За ним — второй. Третий. И вот уже вся площадь рукоплескала — люди и полуголуби вместе, не разбирая, кто есть кто.

Виант улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Вот так-то, — прошептал он Маркусу.

И потерял сознание.

---

Следующие часы прошли как в тумане. Короля унесли обратно в покои. Лекари колдовали над ним, меняли повязки, вливали настойки.

К вечеру он снова открыл глаза. В кресле у кровати сидел Лололошка — израненный, уставший, с треснутыми очками на носу, но живой.

— Как город? — спросил Виант.

— Город жив. Пожары тушат. Раненых перевязывают. «Лигу Чистого Неба» разогнали. Их главарей арестовали. Ваш указ о сегрегации отменён.

— Моей рукой, но не мной, — горько усмехнулся Виант. — Кретчи?

— Исчезла. Это долгая история. Но она больше не вернётся. Никогда.

Виант кивнул. Он не стал спрашивать подробностей. Может быть, когда-нибудь потом. Когда будут силы.

— Ты сдержал слово, — сказал он. — Ты обещал, что справедливость восторжествует.

— Не я один. Нас было много.

— И всё же. Спасибо.

Лололошка хотел ответить, но в этот момент дверь открылась и вошёл Маркус. Его лицо было мрачнее обычного.

— Ваше Величество, — произнёс он глухо. — У меня плохие новости.

— Говори.

— Мы нашли тело. В Западной башне. Это Орион. Ваш… бывший шпион.

Виант прикрыл глаза.

— Как?

— Он был в кабинете Кретчи, когда туда ворвались мятежники. Он пытался спрятаться за портьерой, но один из солдат заметил его. Орион выхватил нож, попытался прорваться. Его убили на месте. — Маркус помолчал. — Говорят, он что-то кричал про сестру. Что она в Нижнем городе. Что он делал это ради неё.

— Он делал это из страха, — сказал Лололошка. — Она угрожала его семье. Он был слабым человеком, но не злым. Просто запуганным.

— Запуганным настолько, что согласился отравить короля? — жёстко спросил Маркус.

— Да. Потому что боялся за сестру и её дочку. Он выбрал их жизнь вместо своей чести. Это неправильно. Но я его понимаю.

Виант долго молчал.

— Похороните его, — сказал он наконец. — Не как предателя. Как жертву. И найдите его семью. Передайте, что король скорбит вместе с ними.

Маркус кивнул и вышел.

— Ещё одна жертва, — сказал Виант, глядя в потолок. — Сколько их ещё будет?

— Меньше, чем могло бы быть, — ответил Лололошка. — Гораздо меньше.

---

А в Восточном гарнизоне в это время стояла тишина. Не та тишина, что перед бурей, а та, что наступает после битвы, когда уже некритично ранены, а мёртвых уже не вернуть.

Грейн сидел на краю плаца — на том самом месте, где когда-то они с Лололошкой болтали о булочках с корицей — и смотрел на закат. Его лицо было перепачкано сажей, на щеке красовался свежий порез, но он не обращал внимания. Он думал о том, что война закончилась. И о тех, кто не дожил до этого момента.

— Фостер! — раздался знакомый рык.

Грейн обернулся. К нему, прихрамывая, шёл сержант Торвальд. Его левое крыло было перевязано, рука висела на перевязи, но походка оставалась такой же твёрдой, как всегда.

— Сержант! Вы живы!

— А ты думал, меня так просто убить? — Торвальд сел рядом и вытянул больную ногу. — Я слишком злой, чтобы умирать.

— Это точно, — усмехнулся Грейн.

Они помолчали.

— Много наших полегло? — спросил Грейн.

— Двенадцать убитых. Три десятка раненых. — Торвальд пожевал губами. — Кип убит.

Грейн вздрогнул.

— Кип? Тот самый? Который…

— Который всё доспехи задом наперёд застёгивал. Он самый. — Торвальд смотрел прямо перед собой, и в его глазах стояло что-то, чего Грейн никогда раньше не видел. — Полез в самое пекло, дурак. Вытаскивал раненых. Вытащил троих. За четвёртым не вернулся.

Грейн опустил голову. Кип. Тощий, нелепый, вечно задыхающийся Кип, который верил в Лололошку, когда остальные сомневались. Который сказал: «Я не ему верю. Тебе. Ты же его друг. А ты нормальный. Значит, и он нормальный».

— Он хотел быть героем, — сказал Грейн глухо. — Говорил, что в книгах, которые он читал, герои всегда побеждают.

— В книгах, может, и побеждают, — ответил Торвальд. — А в жизни — умирают. Но это не значит, что они проиграли.

Он тяжело поднялся, опираясь на здоровую ногу.

— Завтра похороны. Всех, кого сможем опознать. Будь там.

— Буду.

Торвальд заковылял прочь, но на полпути обернулся.

— И Фостер…

— Да?

— Твой друг, Лололошка. Он жив. Я слышал, он там, во дворце, с королём. Так что… — Торвальд запнулся, подбирая слова, но так и не подобрал. Вместо этого он просто кивнул. И ушёл.

Грейн остался один. Солнце садилось за башнями, небо наливалось алым, и где-то вдалеке, на колокольне Святого Мартина, снова звонил колокол. На этот раз — не набат. Просто вечерний звон. Мирный.

Он закрыл лицо руками и заплакал. Впервые за весь этот долгий, страшный день. Плакал по Кипу, который никогда больше не застегнёт доспех задом наперёд. По всем, кто не дожил до этого заката. По себе — тому, прежнему, который думал, что война это где-то далеко и с ним никогда не случится.

А потом вытер слёзы, встал и пошёл помогать раненым. Потому что живые нуждались в нём. А мёртвые — мёртвые подождут.

---

Ночью Лололошка стоял на крепостной стене — там же, где стоял в самый первый день, когда этот мир ещё казался ему тихим и мирным. Теперь он знал: тихим он не был никогда. Просто трещины были спрятаны глубоко, под штукатуркой улыбок и взаимных поклонов.

— Я думал, ты спишь, — раздался голос за спиной.

К нему подошёл Маркус.

— Не спится, — ответил Лололошка.

— Понимаю. — Маркус встал рядом, опёрся о парапет. — У меня для тебя новость. Король подписал указ. Тебя оправдали. Полностью. Ты больше не предатель, не шпион и не изменник.

— Звучит неплохо.

— Есть ещё кое-что. Король предлагает тебе должность. Официальную. Советник по межрасовым отношениям. Будешь работать с людьми и полуголубями. Помогать им… ну, не убивать друг друга.

Лололошка усмехнулся.

— Советник? Я? Я даже не местный.

— Ты — единственный, кто не побоялся пойти против Кретчи. Кто спас короля. Кто сражался за правду, когда все остальные молчали. Думаю, ты справишься.

Лололошка долго молчал, глядя на звёзды. Где-то там, в других мирах, были другие королевства, другие несправедливости, другие битвы. Он мог бы уйти. Просто шагнуть в портал и оказаться где-нибудь ещё. Начать всё заново. В сотый раз.

Но здесь у него были друзья. Грейн, который всё ещё мечтал о пекарне. Маркус, который рисковал жизнью ради правды. Баллард, старый ворчун с несгибаемой честью. Готфрид, который верил в равенство. Тилли, который принёс булочку с корицей. И Кип, который не вернулся.

— Я согласен, — сказал он. — Но с одним условием.

— Каким?

— Никаких парадных мундиров. Шарф остаётся.

Маркус фыркнул.

— Договорились.

Они стояли на стене и смотрели, как над Либерфинисом поднимается солнце. Новый день. Первый день новой эры.

Где-то внизу, в казармах Восточного гарнизона, Грейн натягивал сапоги, собираясь на похороны друга. Где-то в лавке Готфрида снова зажёгся огонь в горне. Где-то в королевских покоях Виант, ещё слишком слабый, чтобы встать, взял в руки флейту и попытался сыграть — получилось ужасно, но он улыбнулся.

А где-то далеко-далеко, в стерильной лаборатории, пахнущей лекарствами, женщина без крыльев открыла глаза.

Глава 19.

Сознание возвращалось к Кретчи медленно, неохотно, как будто не хотело иметь дело с реальностью. Сначала появились звуки — ровный, механический писк где-то над головой. Потом запахи — спирт, лекарства, что-то стерильное и холодное. Потом свет — резкий, белый, бьющий в глаза даже сквозь закрытые веки.

Она попыталась пошевелиться и тут же пожалела об этом. Боль прострелила спину — такую боль она не испытывала никогда в жизни. Не просто физическую. Как будто вместе с крыльями у неё вырвали часть души.

— Очнулась, — произнёс чей-то голос. Не злой, не добрый. Констатирующий факт. — Пациент А-394 приходит в себя. Давление стабильное, пульс в норме, регенерация тканей — семьдесят процентов. Жить будешь.

Кретчи с трудом разлепила веки. Над ней склонялся человек. Мужчина. Высокий, худой, в белом медицинском халате поверх серого жилета и белой рубашки. Волосы зачёсаны назад, на голове — оранжевая бандана в чёрную клетку, на глазах — тёмные очки с оранжевыми стёклами. Он смотрел на неё не как на пациентку — как на интересный образец.

— Где… — голос Кретчи прозвучал как карканье. — Где я?

— В моей лаборатории, — мужчина говорил быстро, отрывисто, без тени подобострастия. — Мир Ноль-Семь-Три, технологическая ветка. Меня зовут Джон Дейви Харрис. Доктор наук. Ты здесь потому, что один мой знакомый попросил тебя подлатать, пока ты не истекла кровью. Я подлатал. Остальное меня не касается.

Он уже отвернулся к какому-то аппарату и что-то нажимал на светящейся панели. Кретчи попыталась приподняться, но ремни на запястьях и груди держали крепко.

— Я привязана! — в её голосе прорезалось возмущение, почти забытое за время боли.

— Разумеется, — Джон не обернулся. — Ты бредила и пыталась меня ударить. Трижды. А ещё плевалась. У тебя отличная реакция для человека с разорванными мышцами спины. Оценил.

Кретчи закрыла глаза. В голове всё смешалось: битва, Лололошка, ужасная боль, чужое небо с двумя солнцами, алая трава. И голос Лололошки: «Просто скажи “Консеко”».

Она сказала. Вернее, прохрипела. И вот она здесь. Где бы это «здесь» ни было.

— Почему? — прошептала она.

— Что «почему»? — Джон наконец соизволил повернуться. — Почему ты жива? Потому что я хорошо делаю свою работу. Почему ты здесь? Потому что Ло притащил тебя сюда, буркнул «помоги ей» и исчез. Очень в его духе. Ни тебе «пожалуйста», ни «спасибо», ни «как дела, Джон, давно не виделись». Просто бросил тебя и свалил.

Он говорил быстро, с лёгким оттенком театрального раздражения, но в голосе не было злости. Скорее привычка.

— Лололошка, — прошептала Кретчи. — Он… ушёл?

— Да. Сразу после того, как доставил тебя. У него там, видимо, какие-то дела. Переворот, революция, всё такое. — Джон хмыкнул. — Он мне, кстати, написал, пока ты дрыхла. «Это Кретчи, она моя знакомая, — бла бла бла —Она устроила кучу проблем в своем мире…. погромы, покушение, захват власти и тд. Поэтому мне нужно будет задержаться на какое то время.».

Кретчи молчала. Значит, он рассказал. Всё. Или почти всё. И теперь этот человек — этот Джон — знает, кто она такая и что она сделала.

— Ну и? — спросила она с вызовом, хотя голос всё ещё дрожал. — Что теперь? Будешь читать мне мораль? Осуждать?

Джон снял очки, протёр их краем халата и посмотрел на неё — впервые прямо.

— Нет, — сказал он. — Мне плевать.

— Что?!

— Мне плевать, — повторил он, водружая очки обратно на нос. — Ты не моя проблема. Твои преступления — не моя юрисдикция. Твоя мораль — не моя забота. Я медик. Ты пациент. Я тебя вылечил. Когда ты сможешь ходить — дверь открыта. Хочешь уйти — уходи. Хочешь остаться — не мешай мне работать.

Он резко развернулся и направился к столу, заваленному бумагами и какими-то колбами. Его движения были быстрыми, дёргаными — полная противоположность спокойному, медлительному Лололошке.

Кретчи опешила. Она ожидала чего угодно — допроса, презрения, злорадства. Но не этого. Не «мне плевать». Это было… неожиданно. И почему-то даже обиднее, чем если бы он осуждал её.

— Ты странный, — сказала она.

— О, ты даже не представляешь насколько, — бросил Джон через плечо, не прекращая что-то записывать. — Но тебе придётся с этим смириться. Пока ты здесь — ты под моим наблюдением. Когда встанешь на ноги — катись на все четыре стороны. Или на две. У тебя теперь две. Поздравляю.

Кретчи стиснула зубы. Его тон — насмешливый, небрежный, почти оскорбительный — бесил её до дрожи. Но она была слишком слаба, чтобы ответить как следует. И слишком… растеряна.

Она смотрела в белый потолок и думала. О королевстве, которое потеряла. О крыльях, которые ей вырвали. О Лололошке, который спас её и бросил здесь — в этом чужом, холодном, стерильном месте, с этим наглым типом в бандане. Бросил, даже не попрощавшись. Даже не сказав, что будет дальше. Просто ушёл. Как будто она была вещью. Проблемой, которую можно переложить на чужие плечи и забыть.

— Какая наглость, — прошептала она.

— Что? — Джон поднял голову.

— Он бросил меня здесь. Просто взял и бросил. Даже не спросил, хочу ли я жить.

— А ты хотела?

Кретчи открыла рот — и закрыла. Ответа не было. Когда она лежала в алой траве, под чужим небом, истекая кровью, она не хотела жить. Она хотела умереть. И он дал ей выбор. «Просто скажи “Консеко”». И она сказала. Сама.

— Это не отменяет того, что он меня бросил, — упрямо сказала она.

— Он тебя спас, — поправил Джон. — Бросить — это оставить умирать. А он притащил тебя сюда. Разницу чувствуешь?

Она не ответила. Чувствовала. Но признавать это не собиралась.

---

Прошло несколько дней.

Кретчи уже могла ходить. Медленно, с трудом, держась за стены, но ходить. Раны на спине затянулись — Джон не соврал насчёт своих медицинских талантов. Но фантомные боли остались. Иногда ей казалось, что она чувствует свои крылья — как они расправляются, ловят ветер, несут её вверх. А потом она оборачивалась и видела в зеркале голую спину с двумя уродливыми шрамами.

В такие моменты ей хотелось крушить всё вокруг. Но она сдерживалась. Не потому что стала добрее. А потому что не хотела доставлять Джону удовольствие видеть её сломленной.

Сам Джон почти не обращал на неё внимания. Он работал — дни и ночи напролёт, переходя от одного аппарата к другому, что-то записывая, вычисляя, экспериментируя. Иногда он исчезал на несколько часов — «в другой реальности», как он говорил, — и возвращался с новыми образцами, данными или просто с довольным видом человека, который только что подтвердил гениальную гипотезу.

Кретчи это бесило. Его самодовольство. Его манера говорить с ней как с пустым местом. Его дурацкая бандана. Его привычка насвистывать, работая с пробирками.

Но ещё больше её бесило то, что он был действительно умён. Она наблюдала за ним украдкой — и не могла не признать: этот человек знал то, о чём в Либерфинисе даже не догадывались. Он оперировал понятиями, которых она не понимала. Он создавал вещи, которые казались магией. И он делал всё это с такой лёгкостью, будто это было само собой разумеющимся.

Однажды, когда Джон снова куда-то исчез, Кретчи решилась. Она подошла к его столу — тому самому, заваленному бумагами, — и начала читать.

Большинство записей было на незнакомых языках. Но кое-что она поняла. Схемы. Формулы. И отдельная папка — с надписью «Мироходцы: классификация и свойства».

Она открыла её.

Там были записи. Много записей. О людях, которые могут перемещаться между мирами. О том, как они это делают. О том, что для перемещения не нужно заклинание — нужно намерение. Концентрация. И ясный образ места, куда хочешь попасть. «Консеко» — это всего лишь инструмент для следования за другим мироходцем, что-то вроде маяка. А обычное перемещение — это просто… шаг. Без слов.

У Кретчи перехватило дыхание. Она — мироходец. Она переместилась сама, без «Консеко», когда ей вырвали крылья. Инстинктивно. От шока. Значит… значит, она может это повторить?

Она читала дальше. О мирах. О том, что их бесчисленное множество. О том, что некоторые мироходцы годами исследуют разные реальности. О том, что можно переместиться в любое место, которое ты знаешь. Нужно просто представить его. Достаточно чётко.

Она знала одно такое место. Либерфинис.

И ещё она знала, что Лололошка там. Живой. Здоровый. Вероятно, празднует победу со своими друзьями. Вероятно, уже забыл о ней. Бросил её здесь, как ненужную вещь, и забыл.

— Ну уж нет, — прошептала она, сжимая бумаги. — Так просто ты от меня не отделаешься.

---

Ещё через два дня она решилась.

Джон снова отсутствовал. Кретчи уже более-менее уверенно передвигалась, хотя спина всё ещё болела. Она нашла в лаборатории одежду — простой серый комбинезон, явно с чужого плеча, и переоделась. Потом подошла к зеркалу.

На неё смотрела чужая женщина. Без крыльев. С короткими тёмно-синими волосами и белой прядью на чёлке. С серо-голубыми глазами, в которых больше не было прежнего льда — только усталость и что-то новое, чего она сама ещё не понимала.

— Я Кретчи, — сказала она своему отражению. — И я не собираюсь гнить в этой дыре.

Она закрыла глаза и представила Либерфинис. Белые башни, красные крыши, зелень садов. Западную башню — разрушенную, но всё ещё стоящую. Площадь перед дворцом. Шпили, пронзающие небо.

И шагнула.

Мир вокруг неё свернулся и развернулся заново. На секунду ей показалось, что она падает, — а потом под ногами оказалась твёрдая земля. Она открыла глаза.

Либерфинис.

Она стояла в переулке у Восточных ворот. В том самом переулке, где когда-то, кажется, целую вечность назад, её люди избивали людей. Теперь здесь было тихо. Только ветер гнал по мостовой сухие листья.

Кретчи усмехнулась. Получилось. Она — мироходец. И она вернулась.

— Посмотрим, — прошептала она, поправляя воротник комбинезона, — как ты удивишься, Лололошка, когда я постучу в твою дверь.

Глава 20.
Лололошка сидел за новеньким столом в своём новеньком кабинете и чувствовал себя абсолютно, беспросветно не в своей тарелке.

Кабинет был хороший. Даже слишком хороший. Просторный, с высоким окном, выходящим на внутренний двор, с книжными шкафами, которые пока пустовали, и с массивным дубовым столом, на котором аккуратными стопками лежали бумаги. Бумаги были срочные, важные и касались того, как теперь жить королевству после всего случившегося. Ему полагалось их читать, подписывать, давать комментарии. Он был советником. Официальным. С печатью и жалованьем.

И он понятия не имел, что с этим всем делать.

Вообще-то, по правде говоря, он думал, что после всего этого — после переворота, после битвы, после победы — он просто уйдёт. Как делал всегда. Привычно, почти на автомате: шаг в портал, новый мир, новая жизнь, новые лица. Он так жил годами, десятилетиями, может, веками — он уже сбился со счёта. Приходить, помогать, исчезать. Не оставляя следов. Не привязываясь.

Но в этот раз что-то пошло не так. В этот раз у него появился шанс на спокойную жизнь, на которую он влияет исключительно сам, новые друзья. Грейн, который всё ещё мечтал о пекарне и каждое утро приносил ему свежую булочку — пробную, кривоватую, но вкусную. Маркус, который теперь заходил вечерами и молча сидел в углу, читая рапорты. Баллард, старый ворчун, который после амнистии вернулся на службу и теперь командовал восстановлением гарнизона. Даже Торвальд, который при встрече всё так же рычал, но теперь добавлял в конце «советник» — и это звучало почти как уважение.

Он не мог уйти. Не сейчас. Не от них.

Но сидеть в кабинете и перекладывать бумажки было выше его сил. Он привык действовать: драться, защищать, бежать, спасать. А тут — сиди и думай о межрасовых квотах в торговых гильдиях. От одной мысли об этом у него начинала болеть голова.

Поэтому, когда ему принесли очередную кипу документов на подпись, он сделал единственное, что показалось ему разумным: встал и вышел. Просто проветриться. Пройтись по коридору, может, заглянуть к королю, который теперь официально выздоравливал и уже даже пытался играть на флейте — к ужасу всего дворца.

Он отсутствовал минут пятнадцать, не больше. Поговорил с Тилли, выпил чаю, отказался от очередной попытки лекаря осмотреть его шрамы («Это для науки!» — «Наука подождёт»), и не спеша направился обратно.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Он точно помнил, что закрывал её.

Лололошка нахмурился, положил руку на рукоять меча и толкнул дверь.

За его столом, в его кресле, с его бумагами в руках сидела Кретчи.

Она выглядела… иначе. Без своего фиолетового одеяния, без посоха, без крыльев. В простом сером комбинезоне, который явно был ей великоват. Короткие тёмно-синие волосы растрёпаны, белая прядь спадала на лоб. На лице — ни тени прежней надменности. Только лёгкая, почти дружелюбная улыбка.

— Ну наконец-то, — произнесла она, откладывая бумаги, и в её голосе прозвучало что-то до отвращения будничное, как будто они договаривались встретиться за чаем, а он опоздал на пять минут. — Я уже заждалась. У тебя тут такой беспорядок, Лололошка. Ты вообще что нибудь смыслишь в порядке?

Он замер на пороге. Рука всё ещё лежала на мече.

— Как ты здесь оказалась? — спросил он, и голос прозвучал глухо, напряжённо, совсем не так, как ему хотелось бы.

— Переместилась, — она пожала плечами, будто речь шла о прогулке в соседний квартал. — Ты же сам сказал, что я мироходец. Я почитала кое-что у Джона, пока ты меня там бросил. Оказалось, это не так уж сложно, если знаешь, куда хочешь попасть.

Она обвела кабинет взглядом, и в этом взгляде на долю секунды промелькнуло что-то собственническое.

— Мило. Скромно, конечно, но уютно. Не то что моя башня. Но ничего, привыкнешь.

— Я не шучу, Кретчи, — Лололошка шагнул в кабинет, закрывая за собой дверь. — Что ты здесь делаешь?

Она вздохнула — театрально, как когда-то в Тронном зале, — и сложила руки на стопке бумаг.

— Я пришла к тебе, Лололошка. Потому что мне больше некуда идти.

— Это не мой проблема.

— Вообще-то твоя, — она посмотрела ему прямо в глаза, и её голос стал мягче, тише, почти интимнее. — Ты спас меня, причём дважды. Ты дал мне выбор. И я выбрала жить. А теперь ты хочешь просто выставить меня за дверь, как надоевшую кошку? Проще было просто от меня избавиться.

Лололошка молчал. Он всё ещё стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла до конца расшифровать. Не ненависть. Не страх. Что-то другое, более сложное.

— Джон тебя выгнал? — спросил он наконец.

— Нет, — она чуть поморщилась, вспоминая. — Он сказал, что как только я смогу ходить — дверь открыта. Я смогла ходить. И ушла. Он не самый приятный собеседник, знаешь ли. Очень наглый. И слишком много болтает.

— Зато он хороший врач.

— Допустим, это действительно так.

Повисла пауза. Лололошка продолжал стоять, не делая ни шага навстречу. Кретчи первой нарушила молчание — и её голос стал совсем другим. Тихим, почти уязвимым.

— Послушай. Я понимаю, что ты мне не веришь, после всего, что я сделала, ты имеешь полное право меня ненавидеть. Ведь я отравила короля, устроила погромы, подставила тебя… Я лгала всем. Я… — она запнулась, опуская глаза. — Я потеряла всё. Крылья, власть, будущее. У меня ничего не осталось. Только ты.

— Я тебе не опора, — жёстко сказал Лололошка, но в его голосе дрогнуло что-то, чего он сам не ожидал.

— Ты единственный, кто отнёсся ко мне как к живому существу, а не как к мусору, — она подняла на него глаза, и в них блестело что-то, похожее на слёзы. — Даже когда я была твоим врагом. Даже когда я угрожала твоим друзьям. Ты мог убить меня. Ты не убил. Ты мог оставить меня умирать, но не сделал этого. Почему?

— Потому что я не опущусь до твоего уровня, — сказал он.

— Вот именно, — она чуть подалась вперёд. — Ты не я. Ты лучше. И я… я хочу измениться. Я понимаю, как это звучит. Я понимаю, что ты не обязан мне верить. Но я прошу — дай мне шанс. Один шанс. Позволь мне помочь тебе. Я знаю эту работу — я вела дела королевства пятнадцать лет. Я могу быть полезной.

Хм. Ей на самом деле было очень сложно выдавливать из себя слишком молящую мордашку, ведь так быстро поменять мнение на счёт остальных было не просто. Но в этом была и доля правды. Наглая ложь раскаяния смешивалась с искренней печалью от собственного положения, от чего глаза слезились.

— Ты хочешь власти, — сказал Лололошка, и его голос прозвучал ровно, без вопросительной интонации. Как констатация факта.

— Я хочу не власти, — она покачала головой, и это прозвучало почти искренне, — я хочу… места. Где я могу быть кем-то, а не изгоем. Я не могу жить на улице. А у тебя, — она обвела рукой кабинет, — у тебя есть должность. Квартира, наверное, тоже есть. Я могла бы помогать с бумагами, с решениями. Я знаю, как управлять королевством.

— Управлять королевством ты уже попробовала, — напомнил он, и в его голосе звякнула сталь. — Получилось не очень.

— Именно поэтому я здесь, — она вскинула голову, и в её взгляде снова мелькнуло что-то от прежней Кретчи. — Я проиграла. Я признаю это. Я хочу… искупиться. Если не перед королевством — так перед тобой. Ты дал мне жизнь. Я в огромном долгу. Разве тебе не будет приятно наблюдать за моим исправлением? Представь, как твой враг сквозь страдания наконец становится нормальным существом прямо на твоих глазах…

Лололошка медленно, очень медленно выдохнул. Он смотрел на неё и думал, что всё это до жути похоже на правду. Слишком похоже. Она всегда умела говорить — гладко, убедительно, с той самой интонацией, которая заставляла верить. Он знал это. Он помнил это.

Но он также помнил, как она сидела в алой траве, под чужим небом, и плакала от ужаса. Не от злости. От ужаса. И это было настоящим. Может быть, единственным настоящим, что он в ней видел.

— Хорошо, — сказал он наконец, и слово это вышло тяжёлым, как камень.

Кретчи подняла бровь.

— Хорошо?

— Ты можешь остаться на какое то время. Пока не решишь, куда тебе идти. Но жить будешь по моим правилам. Никаких интриг за моей спиной и манипуляций. Если ты хоть раз — хоть один раз — сделаешь что-то, что мне не понравится, ты вылетишь отсюда быстрее, чем ты думаешь. Поняла?

— Гм, как грозно. Я тебя поняла, — она склонила голову, и на её губах заиграла та самая улыбка — мягкая, почти благодарная. — Спасибо, Лололошка. Ты не пожалеешь об этом.

— Я уже жалею, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Но это неважно.

Она поднялась из-за стола и отошла к книжному шкафу, рассматривая пустые полки.

— Квартира, я полагаю, где-то поблизости?

— В восточном крыле. Две комнаты и кухня.

— Две комнаты, — повторила она задумчиво, и в её голосе промелькнула тень прежнего высокомерия. — Ну, хотя бы не казарма. Уже прогресс.

— Ты не будешь жить в одной из них, — отрезал Лололошка. — Я выделю тебе угол. В гостиной. Будешь спать на диване.

Кретчи повернулась к нему, и в её глазах читалось лёгкое, почти игривое возмущение.

— На диване? Я? Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Лололошка, я пятнадцать лет была советницей короля. У меня была башня. Личные покои. Ванна с подогревом.

— Теперь у тебя диван, — он пожал плечами. — И ванна общая. В конце коридора. Горячая вода — по чётным дням.

Она смотрела на него несколько секунд, и в этом взгляде боролись негодование и что-то похожее на невольное уважение.

— Ты явно мстишь мне, — сказала она наконец.

— Нет. Я просто не хочу, чтобы тебе было слишком комфортно. Не заслужила.

Она не нашлась что ответить. Просто стояла, сжимая в руках край серого комбинезона, и смотрела на него — на этого странного человека в тёмных очках и голубом шарфе, который дважды спас ей жизнь, а теперь собирался уложить её спать на диване.

— Ладно, — сказала она, и в её голосе прозвучала с трудом скрываемая досада. — Диван так диван. Но я требую подушку.

—… Будет тебе подушка.

— И одеяло.

— И одеяло.

— И чтобы никто не заходил без стука.

— Этого я тебе обещать не могу. Ко мне часто заходит Грейн, а он иногда забывает стучать.

— Тогда я запираю дверь.

— Дверь не запирается.

— Что?!

— Старый замок. Я подам заявку.

Кретчи закрыла глаза и медленно, очень медленно выдохнула. Она повторяла про себя, как мантру: «Он меня спас. Он меня спас. Я в долгу перед ним. Я не могу его убить. Пока что.»

— Ладно, — сказала она, открывая глаза. — Веди. Показывай своё жилище.

Лололошка взял со стола ключи, поправил шарф и направился к двери.

Он вышел в коридор, и ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Она шла, глядя ему в спину, и думала о том, что этот человек, кажется, единственный во всех известных мирах, кто может ей угрожать — и она ему верит. Полностью. Абсолютно. И это раздражало её сильнее, чем что бы то ни было.

Глава 21. Кретчи шла за Лололошкой по улице, натянув капюшон серого комбинезона так низко, что лица почти не было видно. Без крыльев, без посоха, без своей обычной величественной походки она казалась ниже ростом — или, может быть, это просто город изменился, а вместе с ним и масштаб людей, которые в нём жили. Или она сама изменилась. Эту мысль она отогнала почти мгновенно — слишком неприятно было её додумывать.

Улица была всё та же: мощёная серым камнем, с узкими проходами между домами, с вывесками лавок, раскачивающимися на ветру. Но атмосфера стала другой. Не было того напряжения, которое висело в воздухе ещё пару недель назад, — напряжения, которое Кретчи сама старательно подпитывала слухами, подмётными письмами и деньгами, розданными нужным людям. Теперь улица дышала ровно. Люди и полуголуби шли по одним тротуарам, и никто не прижимался к стене.

И все они смотрели на Лололошку.

— Господин советник! — окликнул его какой-то ремесленник, высовываясь из дверей мастерской. — Доброго дня! Жена передаёт вам благодарность за ту бумагу о гильдиях, очень помогло!

Лололошка кивнул в ответ, чуть приподняв руку в приветственном жесте. Он не улыбался, но в его лице было что-то такое, от чего люди всё равно улыбались в ответ.

Чуть дальше дорогу им перебежал мальчишка — тот самый Тилли, который теперь, кажется, служил не пажом, а кем-то вроде младшего секретаря. Он запыхался, но сиял.

— Господин Лололошка! Король передаёт, что завтра в полдень ждёт вас на чай! Сказал, что будет играть на флейте, и что вы обязаны присутствовать в качестве… эм… моральной поддержки.

— Передай Его Величеству, что я буду, — ответил Лололошка. — Но если он начнёт играть «Полёт ласточки», я уйду.

Тилли засмеялся и убежал. Кретчи, шагавшая чуть позади, хмыкнула — едва слышно, под капюшоном. «Столько любви», — подумала она. И сама не поняла, чего в этой мысли было больше: презрения или зависти.

Двое полуголубей, стоявших у входа в таверну, приветственно подняли кружки. Один из них — кажется, бывший солдат Восточного гарнизона — крикнул что-то про «нашего советника». Лололошка снова кивнул, но на этот раз чуть быстрее, словно ему было неловко от такого внимания.

Кретчи заметила это. «Ты так и не привык», — подумала она. Раньше она сочла бы это слабостью. Теперь она просто отметила факт.

Они свернули в переулок, потом ещё раз, и вышли к невысокому зданию с коваными перилами у входа. Лололошка достал ключ, открыл дверь и посторонился, пропуская её внутрь.

— Только попробуй сказать «какая милая берлога», и я тебя выселю, — предупредил он.

— Я и не собиралась, — ответила Кретчи, переступая порог.

Квартира была небольшая, но уютная — в том смысле, в каком сам Лололошка понимал уют. Никаких гобеленов с победными битвами, никаких портретов предков. Просто светлые стены, деревянный пол, покрытый потёртым ковром, пара кресел у камина, стеллаж с книгами и рабочий стол, заваленный бумагами. На подоконнике стоял горшок с каким-то неприхотливым растением, которое Лололошка, судя по всему, забывал поливать через день, но оно всё равно выживало — из чистого упрямства.

В углу, у окна, стояла небольшая клетка. Пустая.

Кретчи сбросила капюшон и огляделась с видом оценщика, который пришёл конфисковать имущество, но пока не решил, стоит ли оно того.

— Неплохо, — произнесла она наконец. — Я ожидала худшего.

— Я тоже, — ответил Лололошка, имея в виду вовсе не квартиру.

Кретчи сделала вид, что не поняла намёка. Она прошлась по комнате, провела пальцем по книжным корешкам, заглянула в камин, поправила штору, которую никто не просил поправлять.

— Здесь нужна женская рука, — заявила она, останавливаясь у пустой клетки. — Ты вообще знаешь, что растения нужно поливать?

— Знаю. Но это растение выживает само. Оно привыкло.

— Как и ты, да? — она бросила на него короткий взгляд.

Он не ответил.

В первые несколько дней совместного проживания они почти не разговаривали. Лололошка уходил рано утром, возвращался поздно вечером, приносил бумаги, которые нужно было разобрать к следующему дню, и иногда оставлял на столе тарелку с чем-то съестным. Кретчи, в свою очередь, делала вид, что её всё устраивает, а сама потихоньку изучала его жилище, его привычки, его книги. Однажды она попыталась приготовить себе завтрак и чуть не спалила кухню — Лололошка, вернувшись, застал её с почерневшей сковородкой в одной руке и выражением глубочайшего отвращения на лице.

— Ты никогда в жизни не готовила, да? — спросил он, забирая сковородку.

— У меня были слуги, — ответила она так, будто это всё объясняло.

— Больше нет.

— Я заметила.

С тех пор он готовил на двоих. Она не благодарила — он и не ждал. Это был молчаливый договор: он делает еду, она не поджигает дом.

Иногда он давал ей бумаги — простые, неважные, которые нужно было просто рассортировать или переписать. Она брала их с таким видом, будто делала ему величайшее одолжение, но на самом деле ей было скучно. Скука — вот что становилось для неё главным врагом в этой новой жизни. Без власти, без интриг, без цели она чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. И эти бумаги — жалкие, скучные бумаги о торговых пошлинах и ремонте мостов — были единственным, что напоминало ей о прежней жизни.

Со временем они начали разговаривать. Сначала — коротко, по делу. Потом — чуть длиннее. Она язвила, он отмалчивался. Иногда он ронял какое-нибудь замечание, которое её задевало, и она отвечала резкостью, а потом они замолкали на полдня. Но на следующий день всё начиналось заново.

Однажды вечером, когда Лололошка сидел за столом и разбирал очередную кипу документов, Кретчи вдруг сказала:

— Я скучаю по своим птицам.

Он поднял голову. Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на пустую клетку.

— По каким? — спросил он.

— По тем, что были у меня в башне. Золотистые, с длинными хвостами. Они пели по утрам. Я купила их много лет назад, когда ещё… ну, когда всё было иначе. — Она помолчала. — Я не знаю, что с ними стало. Их, наверное, выпустили во время штурма. Или они погибли.

Лололошка отложил перо.

— Их выпустил Тилли, — сказал он.

— Что?

— Тилли. Мальчишка-паж. Когда мы поднимались в башню после твоего исчезновения, он заглянул в кабинет и открыл клетку. Сказал, что птицы не должны страдать из-за того, что их хозяйка была злодейкой.

Кретчи долго молчала.

— Злодейкой, — повторила она наконец, и в её голосе прозвучала странная смесь горечи и чего-то ещё. — Что ж. Наверное, он прав.

— Ты скучаешь по ним? Или по тому, что они значили? — спросил Лололошка. — По утрам, когда ты просыпалась в своей башне, и всё было под контролем?

Она обернулась. Их взгляды встретились.

— И по тому, и по другому, — сказала она. — Но тебе этого не понять.

— Почему же? — он пожал плечами. — У меня тоже были вещи, которые я терял.

— И что ты делал?

— Жил дальше.

Она отвернулась обратно к окну. За стеклом сгущались сумерки, зажигались первые фонари. Где-то вдалеке, на колокольне Святого Мартина, звонил колокол.

— Легко сказать, — прошептала она.

— Я не говорил, что легко.

В комнате повисла тишина, но на этот раз она не была напряжённой. Просто два человека, которые слишком много потеряли, сидели в одной комнате и молчали. И в этом молчании было что-то почти мирное.

Глава 22.
Дни шли, складываясь в недели, и совместная жизнь Кретчи и Лололошки постепенно обрастала рутиной — той самой, которая либо притирает людей друг к другу, либо стачивает до острых углов. У них получалось второе.

Кретчи по-прежнему спала на диване в гостиной, по-прежнему ела то, что готовил Лололошка (и перестала кривиться только через неделю, когда поняла, что альтернативы нет), по-прежнему помогала с бумагами — теперь уже не только сортировала, но и писала короткие заключения по некоторым вопросам. Лололошка, скрепя сердце, признавал, что в бюрократии она разбирается лучше него. Намного лучше. Иногда ему казалось, что она получает искреннее удовольствие, распутывая клубок торговых пошлин или находя лазейку в прошении какой-нибудь гильдии. Это было единственное, что напоминало ей прежнюю жизнь — жизнь, в которой она держала в руках нити целого королевства.

Но вместе с этим никуда не делись и её прежние взгляды. Кретчи не стала добрее. Она стала осторожнее — это другое. Она всё так же смотрела на людей свысока, просто теперь научилась не произносить вслух каждую ядовитую мысль. Почти каждую.

Лололошка, в свою очередь, не стал терпимее. Он по-прежнему не доверял ей, по-прежнему ждал подвоха и по-прежнему отвечал на её колкости с той особой, пассивно-агрессивной интонацией, которая выводила её из себя сильнее любого крика. Он не кричал. Он просто смотрел на неё поверх очков, делал паузу и ронял что-нибудь такое, от чего её передёргивало. И это, пожалуй, бесило её больше всего.

Они спорили часто. Иногда — по делу. Чаще — просто потому что не могли иначе.

В тот вечер гроза собиралась уже давно. Тяжёлые тучи наползали на город с востока, и воздух стал плотным, влажным, наэлектризованным. Лололошка сидел за столом, просматривая отчёты из Нижнего города, когда Кретчи, стоявшая у окна с чашкой остывшего отвара, вдруг произнесла задумчиво:

— Смотри, как мило. Опять все дружат. Опять все счастливы. Люди, полуголуби — идут по одной улице, смеются, торгуют, женятся, наверное. — Она помолчала, делая глоток. — И ради чего я всё это устраивала? Ни одного последователя не осталось. Даже те, кто кричал «чистота крови», теперь делают вид, что ничего не было. Гребанные бездари. Никакой верности идее.

Лололошка не поднял головы от бумаг.

— И что в этом плохого? Люди живут мирно. По-моему, это хороший итог.

— Хороший? — она повернулась к нему, и в её голосе прорезалась та самая интонация, с которой она когда-то вещала в Тронном зале. — Для кого хороший? Для них? Для этих… — она запнулась, но всё же закончила, — бескрылых переселенцев?

— Для всех.

— Ой, брось. «Для всех» — это пустые слова. Так говорят, когда не хотят думать.

Лололошка отложил перо и посмотрел на неё. Взгляд был спокойный, но в нём уже зажёгся тот самый огонёк, который предвещал неприятный разговор.

— Мне казалось, ты встала на путь исправления, — сказал он. — Или я что-то пропустил?

Кретчи закатила глаза — театрально, как она умела.

— Конечно, встала. Но это не происходит мгновенно, знаешь ли. Нельзя просто взять и полюбить тех, кого ты пятнадцать лет считала грязью. Это процесс. Долгий. Мучительный. — Она сделала ещё глоток и добавила почти буднично: — Но я стараюсь. Правда стараюсь. Просто иногда смотрю на них и думаю: боги, какие же вы всё-таки…

— Кретчи.

— Что? Я же не вслух!

— Ты вслух. Ты всегда вслух. — Лололошка снял очки и потёр переносицу. — Я пока не вижу особых успехов в твоём «процессе».

Она поставила чашку на подоконник и скрестила руки на груди.

— А что я, по-твоему, должна сделать? Выйти на площадь и целовать им руки? В рот теперь этим бескрылым чужеродцам заглядывать, как ты?

— Для начала — перестать называть их «бескрылыми чужеродцами».

— А как мне их называть? Они такие и есть. Это констатация факта, а не оскорбление. У них нет крыльев, и они пришли в наше королевство извне. Что из этого неправда?

— Правда, — сказал он, и его голос стал жёстче, — в том, что они живут здесь уже поколениями. Они родились здесь. Они работают здесь. Они платят налоги, служат в армии, пекут хлеб, который ты ешь. Они такие же подданные этого королевства, как и ты. И то, что у них нет крыльев, не делает их хуже.

Кретчи фыркнула.

— О, конечно. «Все равны». «Давайте жить дружно». «Мир, дружба, жвачка», бе. — Она произнесла последние слова с таким отвращением, будто это были не слова, а что-то липкое и дурно пахнущее. — Какой же ты наивный, Лололошка. Ты действительно веришь в это? В то, что достаточно подписать пару указов и всем раздать по булочке — и всё наладится?

— Я верю в то, что люди хотят жить в мире. И полуголуби тоже.

— Люди хотят жить за наш счёт! — она почти выкрикнула это, но сдержалась в последний момент, и фраза прозвучала сдавленно, как сквозь зубы. — Они всегда этого хотели. Приходят, размножаются, заполняют всё вокруг, а мы должны подвинуться? В нашем собственном доме?

— Это не ваш дом. — Лололошка встал из-за стола, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Уже нет. Уже двадцать лет как нет. Это общий дом. И ты либо принимаешь это, либо…

— Либо что? — она вскинула голову. — Ты меня выгонишь? Как в прошлый раз угрожал?

— Может быть.

— Ну давай. — Она шагнула к нему, и в её глазах зажёгся тот самый опасный огонь, который Лололошка помнил по Западной башне. — Выгоняй. Прямо сейчас. Что ты медлишь? Ты же герой. Ты же спасаешь всех. Спаси себя от меня — выстави за дверь.

— Кретчи…

— Нет, правда! — она уже не могла остановиться, слова неслись, как лавина. — Ты думаешь, мне нравится здесь сидеть? На твоём продавленном диване, в твоей жалкой квартирке, есть твою стряпню и делать вид, что я благодарна? Я не благодарна! Я ненавижу это! Я ненавижу этот город, этих людей, эту погоду, этот дурацкий колокол, который звонит каждые полчаса! Но больше всего я ненавижу твою невыносимую, святую, всепрощающую доброту! Ты смотришь на меня своими синими глазами, как на бездомную кошку, и думаешь: «Ничего, она исправится, надо только подождать». А я не кошка! Я не исправлюсь! Я такая, какая есть, и если тебя это не устраивает — дверь открыта, ты сам говорил!

Лололошка слушал. Его лицо не менялось, но внутри у него закипала злость — та самая, которую он копил неделями, выслушивая её язвительные комментарии, её пренебрежительные замечания, её бесконечное «они» и «мы», «бескрылые» и «крылатые».

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Что «хорошо»?

— Ты права. Дверь открыта. — Он подошёл к входной двери и распахнул её. За порогом уже начался дождь — мелкий, холодный, противный. — Иди. Проветрись. Подыши свежим воздухом. Может, остынешь.

Кретчи уставилась на него.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Она несколько секунд смотрела на него, потом на дверь, потом снова на него. В её взгляде смешались ярость, неверие и что-то ещё — что-то, чего она сама не ожидала. Обида? Нет, глупость. С чего бы ей обижаться на человека, которого она только что назвала наивным дураком?

— Отлично, — сказала она, схватила с вешалки свой серый плащ и вышла, даже не надев его как следует, просто накинув на плечи. — Просто отлично.

Дверь захлопнулась. Лололошка остался стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как злость медленно оседает, уступая место чему-то другому. Чему-то похожему на усталость. И на крошечную, едва заметную нотку сожаления.

За окном гремел гром.

Кретчи шла по пустой вечерней улице, и дождь хлестал её по лицу, по плечам, по серому плащу, который она так и не удосужилась застегнуть. Вода стекала по волосам, по белой пряди, которая теперь висела мокрой сосулькой, и она то и дело отбрасывала её с лица резким, злым движением.

— Придурок, — бормотала она себе под нос, перепрыгивая через лужи. — Наивный дурак. «Давайте жить дружно». «Все равны». Идиот в шарфе. Шарфоголовый спаситель всего живого. Посмотрим, как ты завтра без меня разгребёшь эти бумаги. Посмотрим, как ты вообще…

Она замолчала, потому что поняла, что разговаривает сама с собой на пустой улице, и от этого стало ещё противнее. Дождь усиливался. Где-то вдалеке сверкнула молния, осветив шпили Старого Дворца. Кретчи плотнее закуталась в плащ и ускорила шаг, хотя идти ей было некуда. Просто вперёд. Просто подальше от этой квартиры, от этого человека, от этого невыносимого чувства, что она в чём-то неправа.

Она не была неправа. Она не могла быть неправа. Люди действительно были чужаками. Они действительно заполонили королевство. Они действительно не уважали историю — историю полуголубей, которые веками жили здесь, строили эти башни, писали эти книги, создавали это искусство. А теперь — «общий дом». Тьфу.

— Сентиментальный идиот.. — прошипела она.

И тут она услышала плач.

Не взрослый. Детский. Тоненький, дрожащий, перемежающийся всхлипами и шмыганьем носом. Кретчи остановилась, прислушалась. Плач доносился из-за угла, из узкого проулка, который вёл к людским кварталам.

Она хотела пройти мимо. Честно хотела. Ей не было дела до чьих-то плачущих детей — у неё своих проблем хватало. Но что-то заставило её замедлить шаг. Может быть, любопытство. Может быть, профессиональная привычка оценивать обстановку. А может — что-то другое, чего она сама не понимала.

Она заглянула в проулок.

Там, прижавшись к стене под козырьком, который почти не спасал от дождя, сидела маленькая девочка. Человеческая. Лет шести, не больше. В лёгком платьице, совершенно мокром, с растрёпанными косичками. Она дрожала и тихо, безнадёжно плакала, уткнувшись лицом в коленки.

Кретчи стояла и смотрела на неё. Дождь продолжал барабанить по мостовой.

— Эй, — сказала она наконец. Голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты чего здесь сидишь?

Девочка подняла голову и замерла. Её глаза расширились от ужаса. Она смотрела на Кретчи — на её бледное лицо, на птичьи лапы ниже колен, на коготки на пальцах, — и в этом взгляде был чистый, незамутнённый страх.

— Я… я н-ничего… — пролепетала она, вжимаясь в стену. — П-простите, госпожа, я сейчас уйду…

Кретчи моргнула. «Госпожа». Так обращались к ней слуги. Так обращались к ней те, кто боялся. Она видела этот страх сотни раз — и раньше он доставлял ей удовлетворение. Правильный порядок вещей: низшие боятся высших. Но сейчас…

Сейчас на неё смотрел ребёнок. Маленький, мокрый, дрожащий. И боялся. Её.

— Я тебя не трону, — сказала она, и голос прозвучал непривычно глухо. — Почему ты здесь одна? Где твоя мать?

Девочка всхлипнула.

— Я… я потерялась. Мы шли с рынка, а потом начался дождь, и я отстала, а теперь я не знаю, где мама… — Она снова заплакала, размазывая слёзы по щекам. — Я хочу домой…

— Где ты живёшь?

— В Яблочном переулке, — прошептала девочка. — Но туда надо идти через… — она запнулась, — через район, где живут… — она бросила испуганный взгляд на Кретчи и не договорила.

— Где живут полуголуби, — закончила за неё Кретчи. — И ты боишься туда идти. Из-за них.

Девочка кивнула, опуская глаза.

Кретчи стояла неподвижно. Дождь стекал по её лицу, по волосам, по серому плащу. Она смотрела на этого маленького, перепуганного человека и думала — впервые за долгое время по-настоящему думала — о том, что она наделала.

Вот оно. Плоды её работы. Её «Лига Чистого Неба». Её погромы. Её слухи, её подмётные письма, её деньги, заплаченные за кровь. Это она превратила полуголубей в чудовищ, которыми пугают детей. Это она сделала так, что маленькая девочка боится пройти по улице, потому что там живут крылатые.

Она подняла глаза к небу. Дождь продолжал идти. Холодные капли били по лицу, и это было почти приятно — физическое ощущение, которое отвлекало от того, что творилось внутри.

— Вставай, — сказала она наконец.

Девочка посмотрела на неё с опаской.

— Я провожу тебя через этот район. Со мной тебя никто не тронет.

— Но вы же… вы же полуголубь…

— В этом и суть. — сказала Кретчи, и в её голосе на секунду промелькнула тень прежнего величия. — Меня не тронут. А ещё я очень злая, и те, кто меня не слушается, потом жалеют. Так что вставай и не заставляй меня повторять дважды.

Девочка неуверенно поднялась. Кретчи протянула ей руку — бледную, с коготками на кончиках пальцев. Ребёнок замер, глядя на эту руку с ужасом и сомнением. Потом, решившись, вложила свою маленькую ладошку в её пальцы.

Рука у девочки была тёплая. Очень тёплая. И очень маленькая.

Кретчи не сказала ни слова. Она просто повернулась и пошла вперёд, ведя ребёнка за собой. Они миновали тёмный проулок, вышли на улицу, пересекли площадь. Дождь хлестал по крышам, по булыжникам, по их спинам. Девочка почти бежала, чтобы поспевать за широким шагом Кретчи, но не отпускала её руки.

Когда они вошли в район полуголубей, Кретчи заметила, как ребёнок сжался. Она чувствовала, как маленькая ладошка дрожит в её руке.

— Не бойся, — сказала она. — Никто тебя не тронет. Я же сказала.

Их действительно никто не тронул. Полуголуби, попадавшиеся навстречу, смотрели на странную пару — высокую женщину без крыльев, но с явными признаками полуголубя, и маленькую человеческую девочку, — и уступали дорогу. Может быть, просто чувствовали исходящую от неё угрозу. А может — видели что-то другое, чего она сама в себе ещё не разглядела.

У Яблочного переулка их встретила заплаканная женщина. Она бросилась к девочке с криком, подхватила её на руки, прижала к себе.

— Мира! Мира, моя хорошая! Где ты была?! Я весь район обыскала!

— Меня тётя привела, — сказала девочка, оборачиваясь.

Но Кретчи уже отступила на несколько шагов, пряча лицо под капюшоном.

— Спасибо! — крикнула женщина ей вслед. — Спасибо вам, госпожа! Да благословят вас…

Кретчи не дослушала. Она развернулась и пошла прочь, сунув руки в карманы плаща. Ветер усилился, и вдруг — она даже не поняла, как это случилось, — из волос убегающей девочки вылетела ленточка. Маленький, алый бант, почти невесомый, подхваченный порывом ветра. Он пролетел несколько метров и упал прямо под ноги Кретчи.

Она наклонилась и подняла его. Окликнула было ребёнка — но девочка уже скрылась в дверях дома, уносимая матерью.

Кретчи осталась стоять на пустой улице под проливным дождём с мокрым бантом в руке. Она смотрела на него долго, очень долго. Потом, сама не зная зачем, сунула его в карман плаща и пошла прочь.

Дождь продолжался. Где-то вдалеке гремел гром. Кретчи шла и думала о том, что Лололошка, наверное, прав. Не во всём. Но в том, что она натворила. И в том, что обратного пути нет.

Она не стала добрее. Но она впервые за долгое время задумалась: а хочет ли она быть той, кого боятся дети?

Ответа пока не было. Но сам вопрос уже что-то менял.

Глава 23.

Утро после грозы выдалось на удивление ясным. Солнце заливало город, лужи сверкали, как осколки зеркал, и от мокрых крыш поднимался лёгкий пар. Либерфинис выглядел так, будто его только что отмыли от всей грязи, накопившейся за последние недели. Может, так оно и было.

Лололошка проснулся рано, сходил на кухню, сварил чай и долго стоял у окна, глядя на улицу. Кретчи ещё спала — или делала вид, что спит, — на своём диване, завернувшись в одеяло так, что наружу торчала только макушка с неизменной белой прядью. Он не стал её будить. Во-первых, вчерашняя ссора всё ещё висела в воздухе невысказанным упрёком. Во-вторых, ему нужно было подготовиться к тому, что он задумал.

Когда она наконец выползла из своего кокона, он уже стоял у двери, полностью одетый, и держал в руках две большие корзины, накрытые тканью.

— Доброе утро, — сказал он. — Одевайся. Мы идём раздавать еду пострадавшим.

Кретчи замерла на полпути к кухне. Её волосы торчали во все стороны, левый глаз ещё не до конца открылся, а на щеке отпечатался шов от диванной подушки.

— Мы? — переспросила она таким тоном, будто он предложил ей станцевать голой на площади.

— Ты и я. Через полчаса. В Нижнем городе открывают временный пункт помощи. Нужны руки.

— И с каких пор это входит в мои обязанности? — она скрестила руки на груди, но тут же поморщилась — фантомная боль в спине напомнила о себе.

— С сегодняшнего дня. — Лололошка даже не обернулся, проверяя содержимое корзин. — Ты живёшь в моём доме, ешь мою еду и обещала исправляться. Вот и исправляйся. Делом, а не словами.

Кретчи открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что возражений нет. Вернее, они были, но все какие-то неубедительные. Она действительно обещала. Правда, она не думала, что это зайдёт так далеко.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы и направилась к вешалке. — Но если меня кто-нибудь узнает, я тебя убью.

— Договорились.

Она надела свой серый плащ, натянула капюшон и уже повернулась к двери, когда Лололошка вдруг остановил её.

— Подожди.

— Что ещё?

Он подошёл ближе и, чуть прищурившись, указал на её шею.

— Это что?

Из-под ворота плаща, прямо на шее, был повязан маленький алый бант. Тот самый, вчерашний, — уже высохший, но всё ещё немного помятый. Кретчи машинально коснулась его пальцами и вскинула подбородок с тем самым выражением, которое Лололошка уже хорошо знал: гордость, приправленная вызовом.

— Это, — произнесла она, — доказательство моего исправления. Вчера, пока ты тут грел задницу у камина, я помогла человеку.

Лололошка удивлённо поднял бровь.

— Человеку? Ты?

— Представь себе. — Она поправила бант, и в её голосе зазвучали почти самодовольные нотки. — Маленькая девочка потерялась и боялась идти через полуголубиный район. Я лично проводила её к матери, а она… Эээ… Любезно одолжила мне этот аксессуар. И между прочим, это было противно, мокро и холодно. Так что теперь ты не можешь говорить, что я не стараюсь. Кстати говоря, эта безделушка отлично отвлекает внимание, так что на моё очаровательное личико никто не будет смотреть.

Лололошка молчал несколько секунд. Потом неожиданно для себя усмехнулся — коротко, уголком рта.

— Допустим. Бант — это хорошо. Но есть ещё одна проблема.

— Какая?

— Твой голос.

— Что не так с моим голосом?

— Он… узнаваемый. Ты говоришь как советница. Даже когда молчишь — всё равно как советница. Если кто-то услышит тебя в пункте помощи, тебя раскроют через две минуты.

Кретчи закатила глаза.

— И что ты предлагаешь? Притвориться немой?

— Нет. Просто говори мягче. Без этих твоих… королевских интонаций. И уж темболее не называй никого «бескрылыми». Даже шёпотом. — Он снова прищурился, разглядывая бант. — Погоди, он криво завязан.

Прежде чем она успела возразить, он шагнул ближе, взялся за концы банта и аккуратно, почти бережно перевязал его. Его пальцы на секунду коснулись её шеи — тёплые, чуть шершавые от рукояти меча. Кретчи замерла. Это было совершенно неожиданно. И совершенно… непривычно. Она не привыкла, чтобы к ней прикасались просто так — не с угрозой, не с подобострастием, а с обычной человеческой заботой. Это было настолько чужеродно, что на мгновение она растерялась.

— Вот так, — сказал Лололошка, отступая на шаг. — Теперь нормально.

Она моргнула и, к собственному ужасу, почувствовала, как к щекам приливает тепло. Этого ещё не хватало. Она — Кретчи — краснеет, как девчонка, от того, что кто-то поправил ей бант? Позор. Полный и абсолютный.

— Спасибо, — буркнула она, отворачиваясь и натягивая капюшон пониже. — Пошли уже.

Пункт помощи развернули в здании бывшей гильдии ткачей — просторном каменном зале, который ещё недавно пустовал, а теперь был заставлен столами, лавками и ящиками с провизией. Здесь пахло свежим хлебом, супом и лекарственными травами. Люди и полуголуби сидели вперемешку — кто с перевязанной головой, кто с рукой на перевязи, кто просто молча смотрел в стену, пытаясь переварить то, что с ними случилось. Раненых было много. Очень много.

Когда Лололошка и Кретчи вошли, Грейн первым заметил их и бросился навстречу.

— Ло! Ты пришёл! — Он хлопнул его по плечу и тут же перевёл взгляд на фигуру в капюшоне. — А это кто?

Лололошка на долю секунды запнулся. Он понял, что не продумал этот момент. Вообще никак.

— Это… — он кашлянул, — моя знакомая. Кора.

— Кора? — Грейн с любопытством заглянул под капюшон. — А чего она прячется?

— Она не прячется, — Лололошка говорил слишком быстро, что было совсем на него не похоже. — У неё просто…религия такая, она не отсюда.

— Угу, — Грейн кивнул с таким видом, будто всё понял, хотя явно ничего не понял. — Ну, Кора, добро пожаловать. Руки лишними не бывают. Ты хлеб резать умеешь?

Кретчи, не выходя из роли, молча кивнула.

— Вот и славно! — Грейн махнул куда-то вглубь зала. — Иди к Марте — вон той женщине в зелёном фартуке. Она как раз искала помощницу. Жена кузнеца Готфрида, между прочим. Прекрасная женщина. Скажешь, что от меня.

Кретчи послушно направилась в указанном направлении, а Лололошка проводил её взглядом и тихо выдохнул. Кажется, пронесло.

Марта оказалась женщиной лет сорока — полной, румяной, с добрыми глазами и удивительно громким голосом. Она сразу же окинула Кретчи оценивающим взглядом, а потом сунула ей в руки большой нож и буханку хлеба.

— Здравствуй, милочка, — сказала она, не давая опомниться, — Значит так : режешь ровно, не крошишь, ломти должны быть одинаковыми, не как в прошлый раз, когда Грейн взялся помогать и настрогал такое, что хоть забор строй. Поняла?

— Поняла, — ответила Кретчи, стараясь, чтобы голос звучал «мягче». Получалось плохо, но Марта, кажется, не заметила.

Кретчи взяла нож и принялась за работу. Первый ломоть вышел кривым. Второй — слишком толстым. Третий — почти нормальным. Иногда Марта помогала ей и направляла, когда у кретчи получалось слишком плохо. Она резала хлеб и чувствовала себя до абсурда нелепо. Она, бывшая советница, правая рука короля, хозяйка Западной башни, стоит здесь и нарезает буханки для каких-то покалеченных простолюдинов. Абсурд. Полный абсурд.

Но при этом — странное дело — ей не было противно. Скучно? Да. Утомительно? Да. Но не противно. Она смотрела на людей и полуголубей, которые подходили за своей порцией, и ловила себя на мысли, что не испытывает к ним привычного презрения. Может быть, потому что они были слишком жалкими. Может быть, потому что некоторые из них — вон тот старик с перевязанным крылом или та молодая женщина с синяками на лице — пострадали от её рук. В буквальном смысле.

Она нахмурилась и продолжила резать хлеб.

Через некоторое время к ней подошёл Лололошка. Он раздавал суп в другом конце зала и теперь, вытирая руки полотенцем, остановился рядом.

— Как дела?

— Лучше всех, — сухо ответила она. — Я режу хлеб. Просто счастлива.

— У тебя неплохо получается. Для бывшей советницы.

— Для бывшей советницы, — повторила она с нажимом, — это оскорбительно просто. Но я справляюсь.

Он хмыкнул и уже собирался отойти, когда Кретчи вдруг сказала, понизив голос:

— Ты заметил, сколько здесь раненых? У некоторых… отсутствуют части крыльев.

— Заметил.

—.. А ведь это все-

— Да, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Это всё твоя работа. Но сейчас это неважно. Сейчас важно, чтобы они поели.

Кретчи ничего не ответила, но нож в её руке дрогнул. Она продолжила резать, только теперь немного медленнее.

В какой-то момент к ней подбежал Грейн. Он уже успел где-то испачкаться мукой (кажется, опять пытался помогать пекарю), и его рыжие волосы торчали ещё более нелепо, чем обычно.

— Кора! Слушай, я хотел спросить… — он запнулся, разглядывая её. — А ты вообще кто? Ну, в смысле, откуда ты знаешь Ло? Ты из его… ну, этих, из миров?

Кретчи напряглась. Она не была готова к допросу, тем более от этого рыжего простака, который смотрел на неё с искренним, незамутнённым любопытством.

— Я… — она замялась. — Гм. Я его должница. Он мне помог однажды. Теперь я помогаю ему.

— О, это в его духе! — Грейн закивал. — Он вообще любит спасать всех подряд. У него это, знаешь, как хобби. Ты привыкнешь.

— Я уже заметила, — сказала Кретчи, и это прозвучало так сухо, что Грейн засмеялся.

— Ладно, Кора, работай. Если что — я там, у входа. Меня поставили коробки таскать. Повысили, — он подмигнул и убежал.

Кретчи посмотрела ему вслед. Этот рыжий парень — тот самый, кого когда-то избили по её приказу, чей друг сидел в темнице по её навету, — только что улыбался ей и называл по имени, которое она услышала впервые в жизни. И он не знал. Никто из них не знал, кто она на самом деле.

К концу дня ноги у неё гудели, спина болела, а пальцы пахли хлебом. Лололошка нашёл её на лавке у выхода — она сидела, откинув капюшон, и смотрела на закат. Бант на шее по-прежнему был на месте, чуть сбившись набок после долгой работы.

— Ты выжила, — сказал он, садясь рядом.

— С трудом. Твой друг Грейн — ходячее недоразумение. Он чуть не опрокинул на меня ящик с картошкой.

— Он такой.

— И Марта — ужасная женщина. Она очень дотошная и слишком жизнерадостная.

— Зато теперь ты умеешь резать хлеб.

— О, да. Какой полезный навык. Обязательно добавлю его в своё резюме.

Они замолчали. Солнце медленно опускалось за башни, и небо становилось розово-золотым.

— Кора, — вдруг сказал Лололошка, и в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку, он усмехнулся. — Хорошее имя я придумал.

— Я заметила. Очень оригинально. Моё настоящее ЯВНО лучше.

— Эй, я старался вообще то.

— Знаешь, — она поправила бант, — если бы мне сказали месяц назад, что я буду сидеть на лавке после раздачи хлеба бескрылым — прости, людям — с бантом на шее и разговаривать с тобой, я бы рассмеялась в лицо тому, кто это сказал.

— А теперь?

— А теперь я слишком устала, чтобы смеяться. Но, наверное… — она замолчала, подбирая слова, — наверное, это не самое худшее, что со мной случалось.

Лололошка ничего не ответил. Но уголок его губ дрогнул вверх, и Кретчи заметила это. И почему-то — она сама не поняла почему — ей стало немного теплее.

Глава 24. Кретчи лежала на диване, закинув ногу на ногу и лениво перелистывая страницы какой-то книги по истории Либерфиниса, которую она стащила с полки Лололошки ещё на прошлой неделе. Книга была скучной — автор явно симпатизировал реформам Вианта и описывал эпоху до равноправия как «тёмные времена», что вызывало у Кретчи глухое раздражение. Но читать всё равно было нужно: во-первых, от скуки, во-вторых, чтобы понимать, что теперь пишут о прошлом, которое она сама пыталась вернуть.

В камине тихо потрескивали дрова, за окном моросил дождь, и в целом атмосфера была настолько мирной и уютной, что Кретчи почти забыла, что всё ещё живёт на птичьих правах у человека, которого полгода назад пыталась уничтожить. Почти.

Дверь открылась без стука — характерный звук поворачиваемой ручки и торопливых шагов, которые она уже хорошо знала. Кретчи не стала поднимать головы и, не отрываясь от книги, произнесла нараспев, с той самой интонацией, которую она практиковала специально, чтобы бесить Лололошку:

— О-о-ох, Лололошечка, наконец-то ты пришёл! Я уже заждалась. Ты опять задержался на своём дурацком совете? Или король снова мучил тебя флейтой? Бедненький мой советничек. Иди сюда, я тебя пожалею.

В ответ — тишина. Настолько глубокая и неестественная, что Кретчи наконец подняла глаза от книги.

В дверях стоял Грейн.

Он замер на пороге, сжимая в одной руке бумажный пакет с булочками, а другой вцепившись в дверной косяк с такой силой, что костяшки побелели. Его лицо — веснушчатое, обычно добродушное, с вечным выражением лёгкого недоумения — сейчас было белым как полотно. Рот медленно приоткрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Ты, — прошептал он. — Ты.

Кретчи захлопнула книгу и села, поправляя воротник рубашки — всё той же, старой рубашки Лололошки, которая теперь окончательно стала её домашней одеждой. Она смотрела на Грейна с выражением лёгкого неудобства, смешанного с досадой — примерно так смотрят на соседа, который зашёл без приглашения и застал вас в неподходящий момент.

— А, это ты, — произнесла она, возвращая голосу привычную холодцу, хотя сердце уже ёкнуло где-то в районе желудка. — А я думала, Лололошка вернулся. Ты бы хоть стучался. Это, между прочим, частная квартира.

Грейн, казалось, не слышал её. Он сделал шаг вперёд, и пакет с булочками выпал из его рук, рассыпавшись по полу — тёплые, с корицей, ещё парящие. Они покатились по ковру, но он не обратил на них никакого внимания.

— Ты… ты… — он задыхался, не в силах подобрать слова. — Ты жива?!

— Как видишь, — она чуть склонила голову набок. — И, заметь, вполне неплохо выгляжу для человека, которому вырвали крылья.

— Ты сидишь у него дома! — взорвался Грейн, и его голос сорвался на крик. — Ты, змея, сидишь в его кресле! В его рубашке! И ты… ты назвала его… «Лололошечкой»?!

— О, это, — она небрежно махнула рукой. — Это просто чтобы его позлить. Он так забавно злится, когда я его так называю. У него уши краснеют. Милое зрелище.

Грейн смотрел на неё, и в его глазах закипала ярость — та самая, которую он копил все эти месяцы, не находя выхода. Ярость на «Лигу Чистого Неба». Ярость на погромы. Ярость на смерть Кипа. Ярость на самого себя за то, что не смог ничего предотвратить. И вот теперь эта ярость нашла цель.

— Ты убила Кипа, — произнёс он, и его голос дрогнул, ломаясь на полуслове. — Ты убила моего друга.

Кретчи замерла. На секунду — всего на секунду — в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но она быстро взяла себя в руки.

— Я никого лично не убивала, — сказала она. — Кип… это тот тощий солдатик, который всё время спотыкался? Я помню его. Он был в списке неблагонадёжных, но я не отдавала приказа о его устранении.

— Ты устроила погромы! — Грейн шагнул ближе, и теперь он нависал над ней, сжимая кулаки. — Ты натравила полуголубей на людей! Ты заплатила «Лиге», ты подкупила стражу, ты создала всё это! И Кип умер из-за тебя! Он пошёл спасать раненых и не вернулся! Ему было девятнадцать! Девятнадцать, Кретчи!

— Мне не нужны были смерти, — отрезала она, и её голос стал жёстким, деловым, почти скучающим. — Мне нужно было напряжение. Достаточное, чтобы люди начали бояться, а полуголуби — чувствовать своё превосходство. Я не приказывала убивать. Если толпа перешла границы — это не моя ответственность, а тех, кто не сумел вовремя остановиться.

— Не твоя ответственность?! — Грейн рванулся вперёд, и прежде чем Кретчи успела отреагировать, его руки сомкнулись на воротнике рубашки — той самой, старой, Лололошкиной. Он дёрнул её вверх, приподнимая с дивана, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. — Ты сидишь тут, в тепле, и говоришь, что это не твоя ответственность?! Ты хоть понимаешь, сколько людей погибло?! Сколько детей осталось без родителей?! Ты хоть раз видела их лица?! Или ты просто сидела в своей башне и писала стишки, пока внизу умирали настоящие люди?!

— Отпусти меня, — прошипела Кретчи, и в её голосе впервые прорезался страх — не перед ним, а перед тем, что он может сделать. Она попыталась отцепить его руки, но силы были неравны: Грейн был солдатом, а она — женщиной без крыльев, которая последние месяцы только и делала, что перебирала бумаги.

— Ты… ты… — он тряс её, как тряпичную куклу, и в его глазах стояли слёзы. — Я должен… я должен…

Дверь распахнулась.

— Грейн! — голос Лололошки ударил, как хлыст, и в следующую секунду он уже стоял между ними, одной рукой отрывая пальцы Грейна от воротника Кретчи, другой — оттесняя его назад. — Отпусти её! Сейчас же!

Грейн разжал руки, отшатнулся, тяжело дыша. Кретчи упала обратно на диван, судорожно поправляя воротник. На её шее остались красные следы, но она не плакала и не кричала — только смотрела на Грейна расширенными глазами, в которых смешивались гнев, страх и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия.

— Ло… — выдохнул Грейн, и его голос сломался. — Ло, ты… ты приютил её? Ты приютил эту тварь? После всего, что она сделала?!

— Да, — сказал Лололошка, вставая между ними. — Приютил.

— Ты с ума сошёл! Она же убийца! Она же… Кип! Она убила Кипа! Ты что, забыл?! Забыл, как она тебя подставила?! Как она отравила короля?! Как она…

— Я ничего не забыл, — перебил Лололошка, и в его голосе прозвучала сталь. — Но я не собираюсь объясняться, пока ты в таком состоянии. Сядь.

Грейн стоял, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо раскраснелось, по щекам текли слёзы — злые, горячие, которые он не мог остановить.

— Почему? — прошептал он. — Почему, Ло? Из всех людей… почему она?

— Послушай, я знаю, как это выглядит, — Лололошка говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение человека, который сам едва сдерживается. — Но я знаю, что делаю. Она меняется.

— Меняется?! — Грейн горько рассмеялся. — Она?! Да она тебе врёт! Она всегда врала! Она и сейчас врёт! Посмотри на неё — сидит тут, в твоей рубашке, и улыбается!

— Вообще-то я не улыбаюсь, — заметила Кретчи с дивана, и в её голосе прорезалась прежняя язвительность. — Я пытаюсь отдышаться. Это разные вещи.

— Заткнись! — рявкнул Грейн, и она действительно замолчала — не от страха, а от неожиданности.

— Хватит, — Лололошка встал между ними, как живой щит. — Грейн, я понимаю твою злость, ты имеешь право её ненавидеть. Но если ты сейчас её убьёшь, ты станешь таким же, как те, кого ты ненавидишь. Ты этого хочешь?

Грейн молчал. Его плечи опустились, и он вдруг стал меньше — просто уставший мальчишка, который потерял друга и не знает, как с этим жить.

— Кип, — прошептал он, и голос его был полон такой боли, что даже Кретчи отвела взгляд. — Он верил в тебя. Он говорил: «Ло нормальный. Значит, всё будет хорошо». А ты… ты приютил её…

— Кип был хорошим человеком, — сказал Лололошка, и его голос дрогнул. — И я скорблю по нему. Я скорблю по каждому, кто погиб. Но если мы будем мстить, а не прощать — их смерти станут бессмысленными. Ты понимаешь?

Грейн не ответил. Он стоял, глядя на рассыпанные булочки, и слёзы всё ещё текли по его лицу. Потом он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала книга.

В комнате повисла тишина. Кретчи потёрла шею, поморщилась и закатила глаза.

— Какой эмоциональный юноша, — произнесла она, поправляя воротник. — И булочки рассыпал. А они, между прочим, были с корицей. Я их люблю.

Лололошка посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалась целая гамма эмоций: усталость, злость, разочарование и что-то ещё, более сложное.

— Ты безнадежна, — сказал он.

— Я знаю, — она вздохнула и откинулась на спинку дивана. — По крайней мере я была честна.

— Ты не честна. Ты только что сказала ему, что смерти — не твоя ответственность.

— Потому что это не так! — она вскинула голову. — Я планировала напряжение, а не резню. Я хотела, чтобы люди боялись, чтобы они требовали порядка, который могу дать только я. Я не хотела, чтобы умирали дети! Я не чудовище.

— А кто?

Она замолчала. Вопрос повис в воздухе, как невыключенная лампа. Кретчи смотрела на огонь в камине, и её лицо в этом свете было странно беззащитным.

— … Не знаю, — сказала она наконец.

Лололошка подошёл к двери, взял с вешалки плащ и направился к выходу.

— Ты куда? — спросила она.

— За ним. Он сейчас один, и ему плохо.

— А мне?

— Ты серьёзно?, — он обернулся на пороге, — посиди пока и подумай над своими словами.

Дверь закрылась. Кретчи осталась одна в тишине, среди рассыпанных булочек и потрескивающего камина. Она смотрела на дверь, за которой только что исчез Лололошка, и чувствовала странную, непривычную горечь — не ту, которую она испытывала, проигрывая политические партии, а какую-то другую, более личную.

— Лололошка, — прошептала она в пустоту с той же протяжной, язвительной интонацией, но на этот раз в ней не было ни капли яда. Только горечь. — Вот дурак.

И добавила, глядя на рассыпанные булочки:

— И булочки жалко.

---

Лололошка нашёл Грейна на старом плацу Восточного гарнизона — том самом, где они когда-то бегали круги под крики сержанта Торвальда, а Кип вечно задыхался и отставал от строя. Теперь плац был пуст, только ветер гонял сухие листья по брусчатке, да в углу, на скамейке, сгорбилась одинокая фигура.

Он подошёл и сел рядом, не спрашивая разрешения. Грейн не поднял головы — он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и его плечи изредка вздрагивали, хотя слёз уже не было. Просто усталость. Та глубокая, выматывающая усталость, которая наступает после того, как выплеснешь всю злость и останешься с пустотой внутри.

Некоторое время они сидели молча. Ветер шевелил рыжие волосы Грейна, и где-то вдалеке, на колокольне Святого Мартина, звонил колокол — размеренно, спокойно, как всегда.

— Я чуть не убил её, — сказал Грейн наконец, не поднимая головы. — Я правда хотел. Если бы ты не пришёл, я бы… я не знаю, что бы я сделал.

— Но ты не сделал.

— Только потому, что ты пришёл.

— Ты был на эмоциях.

Грейн горько усмехнулся и наконец поднял глаза. Они были красными и опухшими, но в них уже не было той слепой ярости. Только боль.

— Ты правда веришь, что она меняется? — спросил он тихо. — Или ты просто… ну, я не знаю… ослеп?

— Я не ослеп. — Лололошка вздохнул и откинулся на спинку скамейки, глядя в темнеющее небо. — Я знаю, кто она и помню всё, что она сделала. Помню Кипа, помню Томаса… А также помню как та недавно раздавала хлеб, сочувствовала людям и искренне радовалась, когда ей улыбаются дети.

Грейн долго молчал. Потом вдруг выпрямился и уставился на Лололошку.

— Погоди. Раздача еды? В Нижнем городе? Та, которую Готфрид устраивал? Я там был. Я помню женщину с бантиком. Она всё время молчала и странно смотрела на людей. — Он моргнул. — Это была она?!

— Да. Я заставил её пойти. В маскировке.

— И она… согласилась?

— Не сразу. Но пошла.

Грейн потёр лицо ладонями, будто пытался стереть с него усталость и противоречивые мысли.

— Я не знаю, что мне с этим делать, — признался он. — Я всё ещё ненавижу её. Когда я вижу её лицо, я вспоминаю похороны Кипа. Я вспоминаю, как его мать плакала. Я вспоминаю всё. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить.

— Тебе и не нужно прощать прямо сейчас, — сказал Лололошка. — Ты просто… не души её. Хотя бы пока.

Грейн невесело хмыкнул.

— И что, она теперь будет жить у тебя? Спать на твоём диване? Называть тебя «Лололошечкой»? — он выделил это слово с таким отвращением, будто оно было ругательством.

Лололошка вздохнул.

— Она называет меня так, чтобы меня позлить. Это работает. Но я не подаю виду.

— Ты подаёшь. У тебя уши краснеют.

— Это от холода.

— Ло, сейчас лето.

— Значит, от аллергии.

Грейн посмотрел на него долгим взглядом, потом вдруг фыркнул — неожиданно для самого себя.

— Ты невозможный человек, — сказал он. — Ты приютил своего врага. Ты дал ей работу. Ты… ты вообще нормальный? Хотя нет, не говори-

— Нет, — спокойно ответил Лололошка. — Я давно уже не нормальный. Но я пытаюсь.

Они снова замолчали. Закат догорал, небо из розового становилось синим, и первые звёзды зажигались над башнями Либерфиниса. На плацу зажглись фонари — старые, масляные, они горели тускло, но уютно.

— Знаешь, — сказал Грейн, глядя на эти огни, — когда мы были в казарме, Кип однажды сказал мне: «Твой друг Ло — он странный, но в хорошем смысле». Я тогда засмеялся и ответил, что ты просто придурок. А он сказал: «Нет, он из тех, кто не бросает. Даже когда все бросают». — Грейн помолчал. — Наверное, он был прав.

Лололошка не ответил. Он смотрел на звёзды, и в его глазах стояло что-то очень старое и очень печальное, но в то же время — очень спокойное.

— Я не брошу ни её, ни тебя, — сказал он наконец. — Никого.

— Даже если она снова попытается захватить власть?

— Она не попытается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сплю в соседней комнате. Если она попытается — я услышу.

Грейн не выдержал и засмеялся — тихо, но уже по-настоящему, без горечи. Лололошка улыбнулся в ответ.

— Ладно, — сказал Грейн, вставая. — Я постараюсь не придушить её при следующей встрече. Просто нужно это переварить..

— Спасибо. Извини, что так получилось.

— Ло, ты чего? К тебе претензий нет. А вот она испортила мои булочки, — добавил Грейн, отряхивая штаны. — Пусть купит новые. За свой счёт. Те, что она испортила, были с корицей.

— Я передам.

Грейн кивнул, развернулся и зашагал прочь — в сторону казарм, где его ждали привычные дела и привычная жизнь. Но на полпути он обернулся.

— Ло!

— Что?

— Береги себя.

Грейн ушёл, а Лололошка ещё долго сидел на скамейке, глядя на звёзды и думая о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Потом он встал и пошёл домой — туда, где в его кресле, в его рубашке, с его книгой на коленях сидела его бывшая врагиня и ждала его возвращения. И от этой мысли ему почему-то было тепло.

Дома его встретила тишина. Булочки были собраны с пола и аккуратно сложены на столе — те, что уцелели. Кретчи спала на диване, свернувшись калачиком и натянув одеяло до подбородка. Он постоял над ней, глядя на рассыпавшиеся тёмно-синие волосы, на тонкую белую прядь, на чуть приоткрытые губы.

— Ммм.. Лололошка…, — пробормотала она во сне, и он не понял, было ли это обращение к нему или просто бессвязное бормотание.

Он накрыл её одеялом поплотнее и ушёл в свою комнату. На душе было странно, но спокойно. Как будто всё шло так, как должно.

Глава 25. Время в Либерфинисе текло теперь по-другому — не так, как в первые дни после переворота, когда каждое утро приносило новые кризисы, а каждый вечер оставлял ощущение, что мир всё ещё может рухнуть. Сейчас, спустя несколько месяцев, жизнь вошла в колею. Медленную, размеренную, почти мирную. Город отстроился, законы заработали, король снова начал играть на флейте — к ужасу придворных и радости самого Вианта, который искренне считал, что стал играть лучше. (Он ошибался.)

Лололошка постепенно врастал в свою должность, хотя всё ещё чувствовал себя в ней немного чужим. Кретчи по-прежнему жила в его квартире , и её присутствие в его жизни стало таким же привычным, как шарф на шее — иногда мешало, иногда раздражало, но без него уже было бы как-то… неправильно. Они всё так же спорили, всё так же подкалывали друг друга, но в этих спорах больше не было яда. Только инерция старых привычек и странное, невысказанное взаимопонимание.

Сегодня они встретились на верхнем балконе королевского крыла — широкой каменной площадке с низкими перилами, выходящей прямо в дворцовый сад. Лололошка вышел сюда после затянувшегося совещания, чтобы проветрить голову, и Кретчи, которая ждала его в коридоре , увязалась следом. Они стояли у перил, глядя на сад внизу — ровные ряды розовых кустов, старый фонтан, яблоню, под которой когда-то сидел Виант со своей флейтой.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Ветер был тёплым и пах летом — скошенной травой, цветами и чем-то ещё, неуловимо сладким.

Кретчи стояла, опершись спиной о перила, и смотрела не в сад, а вверх, на облака. Её лицо было задумчивым, почти мечтательным, и Лололошка вдруг поймал себя на мысли, что никогда не видел у неё такого выражения — даже когда она читала ему свои стихи в Западной башне.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не отрывая взгляда от неба.

— О чём?

— Раньше я могла просто расправить крылья — и весь мир был мой. Я выходила на этот балкон, когда хотела побыть одна, поднималась в воздух, и город стелился подо мной, как карта. Все эти улицы, все эти люди… они были такими маленькими. И всё было всё равно. Все проблемы, все интриги, вся эта бессмысленная возня — стоило подняться в небо, и она исчезала.

— А теперь, — продолжала она, и в её голосе прорезалась непривычная горечь, — теперь я хожу по земле, как все. Как обычный человек. Я даже не могу…

Она не договорила. Вместо этого она вдруг оттолкнулась от перил и сделала шаг назад — широкий, уверенный, будто собиралась опереться на воздух. Будто за её спиной всё ещё были крылья.

Фантомные ощущения. Она говорила о них Лололошке однажды ночью, когда не могла заснуть: ей до сих пор иногда казалось, что она чувствует свои крылья — их вес, их тепло, их силу. Мозг, объяснил ей тогда Джон через коммуникатор, не всегда успевает перестроиться после такой травмы. Ей может казаться, что крылья всё ещё там.

И сейчас ей показалось.

Её лицо на долю секунды озарилось уверенностью — той самой, прежней, когда она знала, что воздух её держит. Она перенесла вес на пятки, качнулась назад, готовая расправить несуществующие крылья и мягко спланировать в сад, как делала это сотни раз до того.

Но крыльев не было.

Её глаза расширились. Равновесие было уже потеряно, тело уходило назад, за перила, в пустоту. Она не закричала — только судорожно вздохнула, и в этом вздохе был не страх перед смертью, а страшное, обжигающее осознание: я больше не та, кем была. И сейчас я упаду.

Лололошка среагировал мгновенно. Он даже не думал — тело сработало быстрее разума, как случалось уже много раз, в разных мирах, в разных передрягах. Он бросился вперёд, схватил её за руку, попытался удержать — но инерция была слишком сильной, а перила слишком низкими, и через секунду они оба летели вниз.

Два этажа. Не так уж много, но достаточно, чтобы разбиться насмерть при неудачном падении. Лололошка успел перевернуться в воздухе, прижав Кретчи к себе, и через мгновение они рухнули в розовые кусты.

Удар был жёстким. Он принял его на спину — все эти месяцы за письменным столом не прошли даром, и тело, привыкшее к солдатским тренировкам, отозвалось глухой болью в позвоночнике. Ветки хрустнули, шипы впились в одежду, и они покатились по траве, пока не замерли в неестественной позе: он — на спине, раскинув руки, она — сверху, упираясь ладонями в его грудь.

На несколько секунд мир затих. Только где-то над ними шумел ветер в кронах яблонь, да в фонтане журчала вода.

Кретчи приподнялась. Её плащ сбился, волосы растрепались, белая прядь упала на лицо. Она смотрела на Лололошку широко распахнутыми глазами, и в этих глазах — впервые за всё время, что он её знал, — был настоящий, непритворный страх. Не за себя. За него.

— Лололошка!! — её голос сорвался. — Ты в порядке?!

Она судорожно оглядела его лицо, плечи, грудь, будто искала кровь или переломы. Её руки дрожали — те самые руки, которые когда-то держали посох и подписывали смертные приговоры, теперь беспомощно ощупывали его в поисках ран.

— Ты в порядке? Ответь мне! Ты дышишь? Ты…

— Дышу, — прохрипел он, морщась от боли. — И да, я в порядке. У меня быстрая регенерация. Забыла?

— Быстрая регенерация?! — в её голосе звякнула истерическая нотка. — Ты упал со второго этажа! Ты…

— Ты тоже упала, — напомнил он. — И, кажется, приземлилась мягче.

Она замолчала, осознав, в каком положении они находятся. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его. Его очки сбились набок, и она видела его глаза — синие, без стёкол, с мелкими морщинками в уголках. Он смотрел на неё снизу вверх, и на его разбитых губах расцветала улыбка — слабая, но настоящая.

— Ну и зачем ты сделал это? — спросила она шёпотом.

— Что?

— Упал за мной.

— А что мне оставалось? — он чуть пожал плечами, насколько это было возможно в лежачем положении. — Ты бы разбилась.

— Я бы переместилась. Я мироходец.

— Это не совсем так работает. К тому же, ты даже не поняла, что падаешь.

Она хотела возразить — и не смогла. Потому что он был прав. Она не поняла. Она всё ещё верила, что у неё есть крылья. А он — он знал, что их нет, и всё равно прыгнул.

Она смотрела на него, и внутри неё происходило что-то, чему она не могла подобрать названия. Все слова, которые она знала — из стихов, из книг, из политических речей, — вдруг оказались бесполезными. Осталось только это: его лицо под ней, его руки, всё ещё придерживающие её за талию, его дурацкая улыбка сквозь боль.

А потом он чуть приподнял голову и поцеловал её.

Это вышло просто и естественно, как будто они делали так сотни раз до этого. Его губы были сухими и тёплыми, и в поцелуе не было ничего от тех театральных жестов, которыми обменивались придворные на балах. Он был настоящим.

Кретчи замерла. Она не умела целоваться — это было одним из тех немногих искусств, которые она никогда не осваивала, потому что они не вели к власти. Её губы были неумелыми, неуверенными, но она ответила — осторожно, почти робко, будто пробуя на вкус что-то незнакомое.

Поцелуй вышел хорошим. Не идеальным — но хорошим. Таким, после которого мир вокруг становится немного ярче, а боль в спине — немного тише.

Они отстранились. Её лицо пылало, но она не отводила взгляда. Он смотрел на неё всё с той же улыбкой — не самодовольной, не победной, а просто тёплой. Как будто он только что узнал что-то важное и был этому рад.

Вокруг них цвели розы. В фонтане журчала вода. Где-то вдалеке, в открытом окне дворца, король Виант играл на флейте, и звук был, как всегда, ужасен, но сегодня он почему-то казался почти мелодией.

Лололошка больше не видел перед собой жестокое существо. Да, возможно ей ещё предстоял огромный путь, но то, что она сделала за эти жалкие несколько дней было действительно большим шагом к искуплению. И он был готов полюбить её за это.

Они лежали на траве, среди сломанных розовых кустов, и молчали. И в этом молчании было больше слов, чем во всех стихах, которые она когда-либо писала.

Глава 26.
Прошло ещё несколько недель. Месяц, может быть, чуть больше — Лололошка уже не считал. Время в Либерфинисе окончательно перестало дробиться на «до» и «после», превратившись в сплошную череду дней, похожих друг на друга ровно настолько, чтобы можно было не сойти с ума, и настолько разных, чтобы в них можно было жить.

За это время он успел сделать то, что откладывал дольше всего: рассказать правду. Не всю, разумеется — про мироходцев он по-прежнему молчал, потому что эта тема была слишком сложной и слишком опасной для неподготовленных. Но про Кретчи он рассказал.

Первым, кому он открылся, был Грейн — собственно, после той самой сцены с удушением особого выбора уже не оставалось. Грейн выслушал молча, потом долго сидел, глядя в стену, и наконец выдал: «Ты всё-таки придурок. Но я это и так знал». На том и порешили.

Потом был Маркус. Капитан выслушал новость с каменным лицом, задал два уточняющих вопроса — где она живёт и не пытается ли снова лезть в политику, — и, получив ответы, просто кивнул. Маркус вообще был человеком, который принимал реальность такой, какая она есть, даже если реальность включала в себя бывшую советницу-заговорщицу, поселившуюся в квартире его подчинённого.

Баллард, старый ворчун, долго ругался, поминал какие-то древние уставы и законы чести, но в конце концов махнул рукой и сказал: «Если ты за неё ручаешься — я тебе верю. Но если она опять что-нибудь выкинет, я лично приду и оторву ей не только крылья».

Торвальд, узнав, долго смеялся — громко, раскатисто, хлопая себя по ляжкам. «Вот это я понимаю! — рычал он сквозь хохот. — Сначала победил врага, потом приютил, а потом ещё и влюбился! Это по-нашему!» Лололошка попытался возразить насчёт «влюбился», но Торвальд уже не слушал.

Готфрид с женой приняли новость спокойнее всех — они вообще были из тех людей, которые верят в исправление, потому что сами видели, как меняются люди, когда им дают шанс. Жена Готфрида даже передала Кретчи банку домашнего варенья и просила передать, что «та женщина в зелёном пальто всегда может заходить в гости». Кретчи, услышав это, фыркнула и сказала что-то про «сентиментальную чепуху», но банку взяла и вечером аккуратно поставила её на полку — на самое видное место.

Сложнее всего было с королём. Виант всё ещё не знал, что Кретчи жива, и Лололошка не собирался ему говорить — не из страха, а из уважения. Король слишком много пережил из-за неё, и встреча с бывшей советницей могла открыть старые раны, которые только-только начали затягиваться. Но рассказать о том, что он уходит, было необходимо.

Разговор с королём вышел долгим и тяжёлым. Они сидели в том самом саду, под старой яблоней, где когда-то Виант играл на флейте, а Тилли приносил чай. Лололошка говорил, тщательно подбирая слова, и каждое из них давалось ему с трудом. Он сказал, что его путь в этом мире окончен — по крайней мере, в качестве советника. Что он сделал всё, что мог, и теперь королевству нужны новые люди, свежие идеи, а не старый солдат, который не умеет сидеть за столом и подписывать бумаги. И ещё он сказал, что встретил кое-кого, с кем хочет попробовать построить нормальную жизнь, и что ради этого ему нужно уйти.

Виант слушал молча, не перебивая. Когда Лололошка закончил, король долго смотрел на него, и в его светло-серых глазах была печаль, но не было упрёка.

— Я знал, что этот день настанет, — сказал он наконец. — Такие, как ты, не задерживаются на одном месте. Вы приходите, делаете невозможное и уходите дальше. Я читал о таких в старых легендах.

— Я не легенда, — ответил Лололошка. — Просто человек, который устал.

— Человек, который устал, не стал бы спасать королевство, — Виант улыбнулся своей прежней, доброй улыбкой. — Но я понимаю. Ты хочешь покоя. И если ты нашёл кого-то, с кем можешь его разделить, — это прекрасно. Она хорошая?

Лололошка на секунду замялся, думая о том, как описать Кретчи словом «хорошая».

— Она сложная, — сказал он наконец. — Но да. Хорошая. По-своему.

— Этого достаточно, — Виант кивнул. — Я не буду спрашивать, кто она. Когда-нибудь, может быть, ты сам расскажешь. А пока — иди. И знай, что двери Либерфиниса всегда открыты для тебя. И для твоей… сложной дамы.

— Спасибо, Виант.

— Спасибо тебе, Лололошка. За всё.

Они обнялись — король и солдат, два человека, которые когда-то поверили друг другу и не ошиблись. Виант хлопнул его по спине, потом отстранился и вдруг хитро улыбнулся.

— Напоследок — хочешь, я сыграю тебе на флейте?

— Нет! — выпалил Лололошка быстрее, чем собирался.

— Я стал лучше!

— Я тороплюсь.

— Ты просто не ценишь искусство.

— Я ценю. Но мои уши — нет.

Виант расхохотался, и его смех разнёсся по саду, вспугнув стайку воробьёв. Лололошка улыбнулся в ответ, чувствуя, как отпускает напряжение, которое копилось неделями.

— Ладно, — сказал король, всё ещё посмеиваясь. — Иди. Но если ты не появишься у меня через год — я сам тебя найду. И тогда ты не отвертишься от концерта.

— Это звучит как угроза.

— Это и есть угроза.

---

Прощание с остальными вышло скомканным и торопливым — Лололошка не любил долгих расставаний, да и друзья, зная его характер, не стали устраивать из этого событие. Грейн обнял его молча, сунул в руки пакет с булочками и отвернулся, чтобы не показывать слёз. Маркус пожал руку и сказал: «Если передумаешь — место за тобой». Баллард буркнул «береги себя» и тут же добавил «и эту твою», мотнув головой в сторону Кретчи. Торвальд долго тряс руку и требовал, чтобы Лололошка обязательно навещал их «хотя бы раз в пятилетку». Готфрид с женой пришли попрощаться вдвоём — он пожал руку, она обняла, и оба сказали, что всегда будут рады видеть.

Кретчи стояла чуть в стороне, наблюдая за всей этой сценой с выражением, которое она тщательно пыталась сделать нейтральным, но получалось плохо. Она нервничала. Лололошка знал это, потому что уже научился читать её: когда она нервничала, она начинала поправлять волосы чаще обычного и переминать лапы. Сейчас она поправляла волосы уже в третий раз за минуту.

Когда поток прощаний иссяк и все замолчали, Кретчи шагнула вперёд. Она не взяла его за руку — это было бы слишком для неё, да и для него тоже, — но встала рядом, плечом к плечу, и этого было достаточно.

— Чтож, теперь я хочу кое-что сказать, — произнесла она, и её голос был на удивление ровным, хотя Лололошка чувствовал, как она напряжена. — Всем вам, позвольте.

Грейн скрестил руки на груди и уставился на неё с откровенным скепсисом. Маркус чуть приподнял бровь. Баллард шумно вздохнул, но промолчал.

— Я знаю, что вы меня ненавидите, — продолжала Кретчи. — И имеете на это полное право, я не смогу исправить то, что случилось. Я не буду сейчас оправдываться — это было бы глупо и унизительно для всех. Но я хочу, чтобы вы знали: этот человек сильно изменил мои взгляды на жизнь и на окружающих существ. Я перед ним в долгу, не сомневайтесь в его безопасности. К тому же за ним и вправду нужен глаз да глаз.Вы бы видели, что он ест, если я не напоминаю ему про обед. Это ужасно. Просто ужасно.

— Эй, — возмутился Лололошка. — Я нормально ем.

— Ты вчера поужинал яблоком и чаем, — отрезала она, не поворачиваясь. — Это не ужин. Это перекус для умирающего с голоду.

Грейн против воли хмыкнул. Маркус спрятал улыбку в усах. Баллард крякнул что-то неразборчивое, но, кажется, одобрительное.

— В общем, — Кретчи вскинула голову и посмотрела на них с вызовом, в котором не было прежней надменности, а было что-то другое, — я присмотрю за ним. Обещаю. Клянусь своим хвостом.

Повисла пауза. Потом Торвальд, стоявший в заднем ряду, вдруг заржал — громко, на весь плац.

— Хвостом! — пробасил он. — Ну вы даёте!

— А что? — Кретчи повернулась к нему. — Очень красивый, между прочим. Я им горжусь.

Грейн посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на Лололошку. Потом снова на неё.

— Ладно, — сказал он наконец. — Если ты клянёшься хвостом… наверное, это действительно серьёзно.

— Я же говорю, — Кретчи чуть улыбнулась.

— Но если ты его обидишь, — добавил Грейн, и его голос стал жёстким, — я найду способ добраться до вас. Даже если для этого придётся научиться перемещаться между мирами. Я не знаю, как, но я найму кого-нибудь. И тогда ты пожалеешь.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответила Кретчи, и в её голосе не было ни капли иронии.

Лололошка смотрел на них — на Грейна, который всё ещё хмурился, но уже не выглядел так, будто хочет её убить, на Кретчи, которая стояла рядом с ним, гордо вскинув голову, на Маркуса с Баллардом, которые обменялись понимающими взглядами, на Торвальда, который всё ещё посмеивался в усы. Он чувствовал странное тепло в груди — то самое, которое появлялось, когда что-то важное наконец вставало на свои места.

— Ладно, — сказал он, поправляя шарф. — Нам пора.

— Уже? — Грейн шагнул вперёд и порывисто обнял его — второй раз за день, но теперь уже не стесняясь. — Ты это… пиши. Или как там у вас, у мироходцев, связь работает? Присылай весточки. Я буду ждать.

— Я пришлю.

— И булочки. Я положу булочки в твой пакет. С корицей.

— Они уже там.

— Отлично. Тогда иди. И… — Грейн отстранился и посмотрел на Кретчи. — Береги его. Серьёзно.

— Я же поклялась хвостом, — ответила она. — Куда уж серьёзнее.

Лололошка взял Кретчи за руку — просто взял, без лишних слов, — и кивнул друзьям. Потом закрыл глаза, сосредоточился на образе нового мира, который они выбрали вместе, и шагнул вперёд.

Мир свернулся и развернулся заново. Плац, казармы, башни Либерфиниса — всё это осталось позади, сменившись тихим шелестом незнакомого леса, запахом хвои и мягким светом чужого солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев.

Они стояли на краю лесной поляны, держась за руки, и молчали. Впереди был новый мир. Новый дом. Новая жизнь.

— Ну что, — произнесла Кретчи, оглядываясь, — и куда ты меня притащил на этот раз?

— Понятия не имею, — честно ответил Лололошка. — Но тут пахнет хорошо.

— Пахнет деревьями.. Землёй.. и мхами.. Фи.

— Тебе не нравится?

Она помолчала, оглядывая поляну, высокие деревья, пятна света на траве, и вдруг — неожиданно для самой себя — улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — могло быть хуже. Гораздо хуже.

Он улыбнулся в ответ, и они пошли вперёд — на горизонте виднелись домики. И никто из них не знал, что ждёт их там, но оба чувствовали: что бы там ни было, они справятся. Вместе.

Позади, в Либерфинисе, колокол Святого Мартина пробил полдень, и король Виант, стоя на балконе, смотрел на город и думал о том, что однажды, может быть, его друг вернётся. А если нет — что ж, значит, он там, где должен быть. И это хорошо.

А на плацу Восточного гарнизона сержант Торвальд всё ещё смеялся, вспоминая про хвост, и говорил всем, кто был готов слушать, что этот Лололошка — «самый странный человек, которого он видел, но, чёрт возьми, лучший».

2026-05-28T17:49:57Z
txto